квартира в геленджике * info

Керен Климовски

ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ

ВОСПОМИНАНИЯ О БУДУЩЕМ


Ветер, наверно, подумал, что мне скучно.
Он растрепал мне косы, поднял в небо.
Летя над домами, я вспомнила, что мне нужно
найти кого-то, с кем можно отметить лето.
Летя над домами, я вспомнила свои планы:
сменить мужа, работу, подруг, квартиру.
Я пролетала моря и океаны,
Я в будущее летела изо всей силы.
Но я быстро вспомнила, что мне
от силы шестнадцать,
да и до пятнадцати еще целый месяц.
Я проглотила облако и засмеялась,
и полетела, легка, как ветер.
Приземлясь у забора, я увидела, что уже осень.
Я надела шарф и застегнула ворот.
Фонарь нежно мерцал среди тени сосен.
А я облизала воздух и пошла в город.



Урок грамматики


Запятые грозят спрыгнуть с листа,
двоеточия горят рядами зеленых огней,
только точки не ставлю я никогда:
бегут многоточия по восклицательной жизни моей!



*  *  *


Я медленно растворяюсь в пыли,
такой синей, великодушной.
Меня ластиком стирают с земли,
и нет грозовых отдушин.
Словно пепел, притворяющийся песком,
свободный от измерений,
не действителен этот день за окном,
полинявший от вечных трений…



*  *  *


Я все так же
перехожу дорогу
на красный свет,
не знаю слова «нет.»
И все-таки разговариваю с Богом.
И небо - мое и море – мое,
и все голубые улыбки,
и джинсовые куртки.
Светофор мне мигает.
Не теряя ни минуты,
перебегаю,
чтобы на красный успеть!
Этот момент - незаменим.
Это пяток моих желание,
это пяток моих превосходство
над миром самим.



*  *  *


Вечность ложится пылью
на деревянный паркет.
Если б ты знал, мой милый,
если б ты видел шторы,
которые все прикрывали,
чтобы мы забывали,
как это было…
Если б ты видел окна,
замерзшие от обиды.
Простуженные стекла
были нам все же верны.
Но мы спрятали головы,
глаза превратились в кристаллы,
и они растаяли,
не дождавшись весны.
И теперь есть только вечность,
опилки, старые стружки.
И желтая свечка, которую я зажгла,
поцеловала мне пальцы.
И я превратилась в старушку,
ушедшую из дома,
который сгорел дотла.



*  *  *


Серенькие облака-мышата
съели плавленое солнце.
И не поверит теперь никто,
что я пыталась оставить его на память,
поймать в решето,
что я ловила его сачком,
хотела приручить.
Но оно ускользнуло желтым мотыльком,
отказалось меня спалить!



*  *  *


Мой зонтик отчаянно любит дождь.
За пыльной вешалкой так тоскливо,
И кажется – небо над крышей плывет,
Когда качается ледоход.
Когда смеется плакучая ива.
Мой зонтик забытый умеет ждать –
Когда-нибудь это случится!
И капли по спицам бегут невпопад,
Танцуют и пляшут, горят и звенят,
И невозможно напиться!



*  *  *


Свобода! Какое прохладное слово!
Как мята в моём лимонаде.
А мы от неё убегаем снова,
снова мечтаем попасть в оковы,
загоняем себя в ограды.
Ветер - свободный, изменчивый, дерзкий,
но и тебя постигнет крах.
Потреплешь небрежно мои занавески…
Металлической трелью, затихнув резко,
отзовётся свобода в моих висках!



*  *  *


Верно, изо льда дрова у Бога в печке,
и он сам не ведает о том,
что его озябшие овечки
впрок не запасаются теплом.
Есть тариф на свет и счёт за отопление
и, наверное, налоги на тепло
высоки, и душ прикосновение
за черту запретную легло...



*  *  *


Воздух сладкий, рассыпчато-рисовый:
это небо напудрилось после дождя.
Можно за тучи, как за кулисы,
зайти дебютанткой актрисой,
мимо занавеса проходя.
И потрогать небрежно, без интереса,
воздух, который изъела моль,
и сказать: «Я буду играть не по пьесе
и сама выберу роль!»



*  *  *
Рите


Через край струится пена морская,
как в стакане с пивом.
Рассекать море ногами –
это быть счастливым.
Ну и пусть раскрывает грусть надо мной
целлофановый зонт,
и всем известно: иллюзия – горизонт.
Я согласна: пусть будет круглой земля –
без конца, без границы!
Это только значит, что всё опять повторится.
Может, когда-то я, но уже другая
также буду ходить по придуманному мной краю.
А сейчас – песок и ракушки под ступнёй-волнорезом,
и сгорает солнце раскалённым дотла железом.
Как хорошо, что краснеет смущённое солнце,
к воде спускаясь…
Ни от чего в твоём мире, Господи, не отрекаюсь...



*  *  *


Я бы могла придумать любое место,
и развесить по стенам улыбки, как ордена.
Я их слепила из воздушного теста…
Только ты, взглянув исподлобья, сказал: «Неуместно!»
И оставил целую стаю летать у окна.
И вот, в ожиданье тебя, они прятались под кроватью,
за подушкой, или, найдя уголок,
соревновались в прыгучести (очень некстати!)
И шумели так, что дрожал потолок.
А я зажимала уши, чтоб не заплакать,
а улыбки, стрекозами синими - вверх и вниз…
Мне бы придумать место,
где под небесной заплатой
тают улыбки во рту, как тягучий ирис.



*  *  *


Из всех видов рыб, слова – самые простодушные:
приманок не надо – сами глотают крючки.
Только сухость сетей – шершавое равнодушие -
разъедает быстрые, влажные плавники.
Им больше не выплыть из горла - робко и неуклюже,
или порывистой стаей из устья чернильной реки…
Остаётся лишь лечь на дно
океана, ставшего лужей,
и умереть от безмолвной, рыбьей тоски.



*  *  *


Я внезапно тиха на мгновенье,
потому что потом опять
эту цепь моих откровений
смешных-
никому не порвать!
А сейчас я устала, и книжки
гаснут, как светлячки,
и расширил вечер зрачки,
как напуганный мною мальчишка



*  *  *


Пятница шкурой пятнистой, диковатой
ложится под ноги.
Покидают меня тревоги,
маршируют прочь, как солдаты.
А паркет- в солнечных пятнах.
Я боюсь на них наступить…
Нужно на пол ковёр постелить
из шкуры- пятнистой, прохладной…



*  *  *


А когда-то всё было просто:
выходишь из дома, и вмиг
превращается улица в остров,
а дома стоят под откосом,
чуть качаясь, как корабли.
Вероятно, они на мели
в этой синей, осиной долине,
или спрятаться не смогли
от песочных нашествий хамсина.
Я теперь уже не могу
каждый миг ощущать волнение.
Всё плывёт и качается редко,
я держусь за штурвал некрепко,
в ожидании кораблекрушения.
Отчего, если я та же,
мечтаю о том же, и даже
не забыла дорогу домой,
меня обвиняют в краже,
краже себя самой…



*  *  *


Свитеров из неба не вяжут
(отшумела мода на лёгкость),
я одна в невесомую пряжу
погрузила доверчивый локоть.
И пока он пил близоруко
эту смесь из печали и влаги,
я её нанизала на руки
в порыве летучей отваги.



*  *  *


Улицы мажут мазутом, как мазью целебной,
чтоб излечить эти раны от ног прохожих.
Тает снег в руках, как сливочное мороженное,
и небо морщины разгладило, стало моложе.
И никому невдомёк и не догадаться,
что вселенной для счастья надо лишь только:
краешек солнца во рту апельсиновой долькой
и рыдания грома, как бурные всплески оваций.



Питеру


1

Как одеялом серым, накрылся небом по горло.
И рук не протянул – спрятал в карманы церквей.
Неужели боишься, что смуглый восточный воздух
смутит твой покой, станет отравой твоей?
Я по белым ночам, как по чистым листам, нарисую
Твои сны – украду их, попробуй поймать,
догони, выйди из под мостов, из каналов,
только не смей со мной в прятки играть!
Я легко не сдаюсь, я буду упорной,
и снова возьму осадою Летний сад!
Ты можешь плескаться Невой сколько угодно,
я так же безумна как ты, вечный чужак!

2

Брошу монетки во все фонтаны,
а они рассмеются в ответ
брызгами, как слезами пьяных ,
у которых ответов нет.
Город, тебе, как всегда, нет дела
до плача безнадёжно больных,
но раньше времени поседело
небо на впалых висках твоих.
Город, твою сероватую муть
мне не выпить и к чёрту приличия!
…Но позволь ещё раз, когда-нибудь,
ощутить твоё безразличие!

3

Я прищурю глаза. На твое угощенье
никогда уже не приду, потому молчишь.
Все мое близорукое восхищенье
утекло июньскими ливнями с крыш.
Все притворство:
словно мантию - пыль на плечи,
как в алмазах, в осколках бутылок собор.
твой фасад бутафорский,
полюбившийся с первой встречи,
устарел и поблек навсегда,
о, великий актер!



*  *  *
А. Э.


Не закрывайтесь от молитв ладонями,
когда они застигнут вас врасплох.
Не сомневайтесь, что бессмертие дано нам,
И каждый, кто любим, немножко Бог.



*  *  *


А у нас инфаркт получили ходики:
время ходит босиком, неслышно,
и шуршат бумажные самолётики
как пугливые летучие мыши.



*  *  *


А когда линяют деревья, гуашь стекает
в сны о детстве, о доме, о будущем,
и о том,
что в стране, где даже кусты о тебе не знают,
ходит солнце по небу, как по ковру, босиком.



*  *  *


Обгоревший сахар листвы оседает в осенней чашке,
и все чувства колышутся на ветру,
как вывешенные на просушку рубашки,
не сохнущие даже в жару.



*  *  *


Может, из хлеба
сделано небо,
а солнце – головка сыра?
Может, поэтому
так не хотим
уходить из этого мира?
Слишком вкусной и соблазнительной
кажется жизнь.



*  *  *


Мысли о лете копошатся в траве, как жуки,
и сверкают на солнце гладкими брюшками,
и чернеют маслинами там, где куски
золотистого сыра ложатся на свежие сушки.
Но заглянет в окно вьюжный рой белоснежных шмелей,
и зима предъявит права свои строго и ясно,
и я стану мудрей и, возможно, ещё смелей,
и скажу: «Приходи, одиночество, я согласна».



*  *  *


Если выйду из дома, напоминаньем
послужит асфальт, раскалённый до блеска,
и мой взгляд напряжется дрожащим вниманьем,
как в руках рыболова упругая леска.
Я направлю его за столб, за ворота,
туда, где парит бумажный пакет
и смотрит с презреньем вниз, на охоту
людей за тенью, которой нет.
Я скажу: «В одиночество веришь, как в Бога,
и кружишь над домами, стоящими праздно,
и любимой зовёшь только дорогу -
свой воздушный маршрут и единственный праздник…»
Он слегка мне кивнёт, потеревшись о плечи,
прикоснувшись легче блеклого лета,
и скрывшись из виду, позабыв мои речи,
снова оставит меня без ответа.



*  *  *


Вечер махнул хвостом, поздоровавшись в подворотне,
хрипло залаял – и прочь, убегая от ночи,
которая шла по пятам, окружённая сотней
дворовых кошек, мяукавших что есть мόчи.
Настало тревожное время, словно вывернутое наизнанку,
даже туман от волненья стал цвета сливы…
А мне легко и не страшно – никто не знает,
Отчего сегодня мне нравится быть молчаливой.



*  *  *


Минуты летучи, как пчелы.
И тучи
таких минут, полосатых и строгих,
ввысь взмывают, летают, летают,
и больно жалят ноги,
и жалят плечи,
и дарят памяти мед,
только когда на бумагу дня
чернильным пятном опускается вечер.



*  *  *


Я всего лишь маленький зверь,
звереныш, зверек.
Ястребиный мир заклюет
и не заметит.
Всюду небо – крыло,
не пустишься наутек,
и белым пером мне облако в сердце метит.



*  *  *


Так удивляется только рассвет,
появившись на свет
из кокона ночи,
мокрые крылья на бельевую веревку повесив.
И не хочет
поверить, что это он
проснулся вот так, вдруг…
Пыльцою утренних звезд
усыпан крутой небосклон.
И никого вокруг.



*  *  *


Давай устроим на скользком небе каток.
Мы изрежем лед голубой, невесомый, гладкий
остриями коньков, ты нагнешься поправить шнурок,
собирая в горсти, как льдинки, неба остатки.
И нанижем браслеты воздушного льда
на руки, даже не сняв перчатки…
Но растает сугроб из облака – только вода
остается – сплошные осадки…



*  *  *


Память пустеет, как стены при переезде:
фотокарточки и картины, словно рукой сняло,
но, как самое страшное из возмездий:
никогда больше не будет белым-бело.
Остаются гвозди, крючки,
клейкой ленты клочки,
и что-то еще – притаилось
и дышит в затылок.



Весеннее


Апельсиновый сок на тетради – какая отвага!
Таким рыжим, и свежим, и кислым обрызгать посметь
безликую, гордую, выскочку эту – бумагу,
и в синие линии въесться – оглушить, закружить, завертеть...
Апельсинные струи – рекой по чернильным помаркам
поправляют то, что не под силу мне,
и моя недотрога рыжим пылает жарко,
и в веснушках стихи – они тоже готовы к весне!



*  *  *


Выдыхали не пар - молоко парное:
теплое, сладкое и густое.
Коченеющий звук мы баюкали, как ребенка,
воздух укрыл слова целлофановой пленкой.
Зима на свидание с осенью опоздала,
и та скулила рыжим щенком, брошенным у вокзала.
Мелькало солнце, и нас отвлекало снова,
и, казалось, нужно найти одно только слово.
Но даже буквы наших губ избегали
и прятались в книги, которые мы не читали.
Как ловко в погоне за речью себе расставляем сети…
Скоро снегом нас занесет, а мы не заметим.



*  *  *


Тощий, голодный месяц гложет голые ветки
и дождевые капли слизывает языком.
Этот мокрый мир мне совсем не знаком.
Ночь закрыла подолом глаза – девчонка, кокетка!



*  *  *


Молоко – талый снег, обновлённый летом.
Оттого по утрам в доме моём не жарко,
что из льдов холодильника я достаю пакеты,
и картонное вымя мучаю, как доярка.
И в стране, в которой зима ещё больший мираж,
чем оазис в пустыне, чем огни маяка,
на дне кружки таится застывший зимний пейзаж,
молоком - не песком отмеряются дни,
и слегка
сосулькой стекает солнечный свет с потолка.



Детство


1

Качели стремились к окну, а может и дальше,
весь мир казался невольным моим твореньем:
сами собой вырастали замки и башни
из творожной земли, политой клубничным вареньем.
На батарее сушилась кошка пятнистым пледом,
в прятки со мною играли капризные краски,
полдник всегда следовал за обедом,
а брат посыпал бутерброды сказками…

2

На меня моё детство глядит из компота,
черносливом шелковистым и робким,
и всё же с укором.
И чудится, будто таинственный Кто-то
приоткрыл коробку
памяти.
Помидоры,
укроп и петрушка были живыми
и кричали, когда их резали для салата,
а теперь ни звука под моими
руками не издают…
Может, я сама виновата
и нужен нож поострей?
…Я под краном мою клеёнку,
но с водой стекает в воронку
моё детство – всё уверенней и быстрей.



*  *  *


Хлынул ливень: плотный, упругий, льняной.
По лужам рассеяно плыл, по сторонам глядел:
стало на свете меньше тучей одной,
а траур никто не надел.
Все махнули в кафе, пили чай и думали, что им снится
этот день, разливали в чашках уют,
а в окно билась ветка
мокрой, дрожащей птицей -
из тех, что уже давно не поют.



*  *  *


Я росла в краю, где смерть случалась так часто,
что в нее перестали верить, и были беспечны
абсолютно все, и деревья дрожали от счастья
осыпая бананами головы первых встречных.
Мандариновым, теплым соком текла на руки
сочная, сладкая лень; зевнув, задремало
размякшее, потное солнце, и я близоруко
смерть, как бабочку, желтым сачком поймала.
я росла в краю, где пули неба коснулись,
превратившись в звезды, где бесстрашны тени и дети…
как невинной и странной шутке я ей улыбнулась,
и отпустила, не распознав, не отметив.


КОГДА-ТО


Воздух был бездонным,
встреченный зверь – бездомным:
собак приводила из парка каждую среду,
опаздывая к обеду.
Летом было занятий много.
Фонари мне мигали строго:
с желтых лысин подолгу снимала
улиток – глупышки не знали,
что я их спасала от смерти – прятались в панцирь
и гневно кололи рожками
мои горячие пальцы



*  *  *


Дождь клюнул в щеку – нету нежнее птиц.
И внезапной ласке я подставляю тело.
Дождь накрывает крылом – заботливо и неумело,
а на прохожих зонтики вместо лиц...


ИРЛАНДИЯ


1.

Овцы похожи на облака,
стога – на головки сыра.
Нас воздух пьянит и качает слегка,
мы идем по кромке мира.
Мы в соломе, мы в золотой пыли,
мы на троне из сена, мы – короли
сотворенного вновь мирозданья,
и ветер, поднявший меня с земли –
твое дыханье.

2.

Был день. Он над нами звенел.
А рядом звенел колокольчик
на шее заблудшей коровы.
А солнце смеялось так, что казалось –
плачет.
День звенел, мы молчали,
и не знали названья
этой жизни, что приключилась
и играли в нее, как в мячик.



*  *  *


Ты опять незримо уходишь
в ту страну, где мне места нет,
где ступило, зевнув, одиночество
мягкой лапой на пыльный паркет.
Этот зверь цвета пепла и дыма
осторожно взял тебя в плен:
нежный хищник неуловимый
не слезает с твоих колен.


ОСЕНЬ В ПРОВИДЕНСЕ


Яблочный привкус во рту – это привкус свободы.
Стаи осенних листьев летят на юг.
Деревья раздеты по самой последней моде –
лишь у чопорных елей на лице легкий испуг.
Теплый туман размывает четкие линии
наших судеб и лиц, и удачно скрывает от всех,
что усталое небо захотело быть вечно синим
и потому – заложником держит снег.



*  *  *
Саше


Неистовым было море, и слишком соленым –
говорили, что это от слез, и мальчик верил.
Нарисованный мир – тягучий на вкус и сонный –
заглушить не мог гулкое чувство потери.
В той чужой стране слишком шумными были краски:
беспощадно и зло гудело знойным в ушах,
и мальчик надел, как броню, бесстрастную маску,
чтоб никто не узнал, какого цвета душа.
От жары трескались губы, не от мороза,
А хамсин, как волчонок, ложился и выл у ног,
и солнце входило в сердце жгучей занозой,
и мальчик учил одиночество, как урок.