ССЫЛКИ: Интернет-магазины | Разное | Страницы писателей | Проекты Parroslab | Литература в mp3 | Литература | Критика | Проекты Виктора Коркия | Кино | Литературные издания | Литературные жанры | Фото | Культура | Искусство |





фантастическая повесть нового автора www.my-alter-ego.ru* info

Александра Закирова

Ночью можно

ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия

Табель Первой Четверти

А когда закипают меж ребер, стеная, бойлеры, и когда премоляры нежно грызут загубник, израстаешься в робота Бендера ты из Зойдберга, на заказ шьешь скафандр карбоновый, блёсткий, клубный...
***
Вот идет одна, с феньками и накладными карманцами, она младше на восемь кило, утром в школу с боем. Тебе двадцать второй, да и хер бы, что ей семнадцатый, у неё, глянь, и шмотник, ах божечки, с Виктор-Цоем. Брось свинячить в стихах и заигрывать с рыхлой старостью, в тень сховайся и хлопни-ка Сельтерской, милый Зойдберг, не осколок империи ты, не утильный травести, кризис четверти жизни всего, не такой уж спойлер.

Но пока сотрясаешь воздух и ерепенишься и пока атмосферный фронт вкруг себя колышешь, испытуя стило, строчи и не смей надеяться,
Что когда-нибудь
ничего
уже
не попишешь.


Аксолотль

Брось подол теребить, личину себе подыскивать.
Ты не Марья Моревна и не судьбина Лота,
Сколь угодно превознесут, заклеймят, затискают -
Ты не женщина, ты внимательный аксолотль.

Эта рыжая, наклоня башку, смотрит искоса,
За стеклом юлит, сообщая пространству время,
На-ка, рыжая, с пирога венчального выкуси
Да слижи с аксолотля горькое злое семя.

Ты инфанта навечная, что в тебе есть калечного –
Через жабры завитые густо исходит магмой,
Амбистома тигровая, форма твоя запечная,
Бдит на суше, завидует, щелкает диафрагмой.

Улыбнись, водяная игрушка, шаман-амфибия,
Наблюдавшая поселения на Тескоко –
Эта рыжая тебе пишет словами рыбьими,
И спешит расписать тебя с одного наскока.

Ты культурная глупость, ты выдумка, фальшь ацтекская,
Чужеродный, но намертво влит, как в Сибири – Готлиб.
Отвечай: где теперь твоя блажь, твоя тишь и Мексика?

«Я узнал о том до того, как стать аксолотлем».


Про Серёгу

О тебе исхожу ходуном, кириллицей и под пледом, и наяву. Только трушу: а вдруг язык замылится? – и по имени не зову. Хиромант? Так ты руку бери, разыскивай: по Венериному горбу Брайлем выпуклым про тебя написано, ты читай, не кусай губу.

Ты смотри, как я бьюсь о торцы костяшками, как я в клюве несу обед, все тебе: и пижама моя с ромашками, и базары за наш ка-тет, и мотор – паровой, на четыре полости, инженер тебе шлет салют.

Прожигай теперь на максимальной скорости CD-R, что в дому найду. Это будет не склад, это будет сказочка: как мы спорим, читаем, пьём. Мы в две каски в альбоме черкаем красочно.

Ты попал с полтычка в разъём.


К моему фото

Однажды сосед-фотограф по имени Петр поймал меня купившей домой белого хлеба и таки сфотографировал. Мне было десять лет, шел июнь или август 1996 года.


Рассказать бы тебе, в голубейшей джинсовой косухе, твоим круглым щекам и некрашеным волосам, что сейчас мои пальцы скрипят, ухи стали глухи, индикаторы жизни все чаще по минусам. Что недавно списали мне пьяное двадцать одно, что из них полтора, на часок, как законного брака, что у мужа красивые длинные волосы, что мы ходили на Летова и на Гаркушу. Собаку, впрочем, брать не рискнули – боялись за кошку. Еще

свое право на черте что и на сбоку бантик, свое право ломать – не строить, опять ломать умудришься, вкрутив заглушку на слезный крантик – выкормить, выходить, выпестовать, отстоять. Северянин все там же, на полке, и плащ фиолетов, и пион-артефакт черной бабочкой на пиджаке. Десять ядерных лет, как одно малазийское лето, уместятся на вышитом бисером ремешке.

Ты пацанка с хлебами и в тапках, тойоту соседа подпирающая с улыбкою Лили Брик, мне твои китайские адики – по колено, мне твои корейские лифчики – под язык. Как таблетку, прими, примерь на себя окрестность: через год острижешься мальчишкой, а полтора – лореалью зальешь мышастость, твоя дискретность станет рыжей, как Ленин в меди, как старый Ра. Через три подерешься с сучечкой-выпускницей и девятою балтикой вымажешь школьный двор…

Но тебе десять лет, и тебе по нечетным снится, что ты сеешь мечтанный ужас, любовь, раздор. Забычкуешь пяток романов, отдашь знакомым, подкрепишь организм пакетированным молоком… И пойдешь строевым, глотая сухим комком все, что раньше казалось –
диким
чужим
попсовым.


Фисгормон

Отсалютуй им протуберанчиком,
Вонзая в десны зубную нить.
Была б ты, Саша, хорошим мальчиком,
А так ты девочка – волчья сыть.

Ты б ела утром и брилась вечером,
И знала, чем их нутро цеплять:
Сначала водка, а после Левченко.
А ты весною – в подсчёт цыплят.

Ты баба бройлерная, озимая,
Ты тягловая, но в кружевах,
И всё-то швами тебе навыворот,
И шиш в кармане, и дело швах.

Тебе под кожу зашиты гномики,
Они и гонят вперед стопу,
С тобой нелюбые треугольники
Хлорида натрия точат пуд.

С тобой Создатель играет в танчики,
За двери выставив Свой ОМОН.
Была б ты, Саша, отвратным мальчиком.
А так ты девочка-фисгормон.


Селекция

Тебя вывели старой селекцией, маков цвет,
Тебе дали в папаши подонка, а в мамы – в.о.
Ты у них в разработке там третий десяток лет,
Им там скушно, а ты и не выкинешь ничего.

Они ночью приходят петь песни, качать кювез,
Тебе ставят у кресла – тапки, глюкозу – в кровь,
Тебе клеят одёжу и чертят пунктир-отрез,
Но уж метят – так в сам хрусталик, никак не в бровь.

Они строили рай-лабиринт из прямых путей:
Переводчица, литераторша, телестар,
Ты пока что их хит круглосуточных новостей,
Потому что ни этим, ни тем не схотела стать.

Только зря они ищут в программе итоги дня,
От тебя ждут поклонов, букетов, финальных сцен:
В эпилоге ты либо исчезнешь – et voila,
Либо будешь старухой-Shalyapin, grandma-Вивьен.

Вереща, что вселили не в лучшую из квартир,
И что выбрал не ту деревню небесный МОК,
Ты побитой антоновкой лезешь в подлунный мир
Доказать, что создатель в селекции знает толк.


Хамсин

А подует хамсин, зачастит до-мажором сирокко
Из рассохшихся, неконопаченых окон и стен,
Вот тогда-то и станешь тереть правой тыльною око,
И заноешь, что дал бронебойный ковчег течь и крен,

А замает кессонница, вспенит азотная буча
Да надавит на среднее ухо стотонная синь,
И посмотрим, как ты будешь ёрзать, печальный Петруччо,
И искать себе место, где не донимает хамсин.

А когда послетают заглушки, размокнут пуанты,
Ты окажешься в мятой постели, и на посошок
Ты закусишь соседу губу и подавишься мантрой:
У тебя ещё всё хорошо.
Хорошо.
Хорошо.


Noli me tangere

Вот ты и дыши кислородом, грусти бемолем, пиши хореем,
Все у тебя распланировано, расписано, как в аду,
Но не говори мне, что я тупая, что я слепая, что я болею,
Что сорвусь непременно и что бреду в бреду.

Вот и крой меня матом, облей напалмом, обшей картоном,
Дай мне путеводитель, но кофе поставь поверх,
Я пылинка босая меж рожками камертона,
А не Тот, Кто сверху нервозно глядит на всех.

И иди в свое завтра и послезавтра, в век [Кали]новый,
Околей на мощёной хозяйственной колее,
Но не трожь мой седой, мой фенечный, мой хреновый,
Мой треклятый мирок в перфорированной броне.


Алкоголи I

На безбрежье и рыба - берег,
Обдирая ей блеск чешуй,
Христофор никаких Америк,
Ни на дно нейду, ни на х*й,
Стремноватый здесь перешеек,
Не проскочишь, слаб Христофор,
...Только лучший из моих шейков
Знает против волн отговор.
Ты мой шейк, я твой быстрый миксер.
"Эй, хозяйка, спиртного влей!"

Я надену широкие джинсы,
Чтоб казаться ещё взрослей.


Алкоголи ii

Вот мой рюкзак, он хэндмэйдом трачен.
Волос сечется, вокал на минус.
Много груди и неслабых ног.
Вот алый рот. Он разорван ржачем,
мозг инспектирует, видно, Минос
в поисках бычьих своих дорог.
Да и стихи мои все калеки,
то одноноги, то многоруки,
то не слепить их, то не разнять.
Пойти, что ли, пива затарить в "Мекке",
сколько положено в одни руки?
Норма: Багбир. Два и пять.


Говорят, Апокалипсис скоро

По кому пройдет Твой швейцарский нож,
Чьей башке светит Твой секир?
Я сосулька, я женщина, злая вошь,
И мне тоже обиден мир.

Да, миноги, мля, шестиноги, мля,
Неэтичных достанет слов.
На одном Китано стоит земля,
Как сижу я на «кетанов».

У Тебя генплан: в декабре апрель,
Что сегодня в цвет, завтра в гниль,
У меня ж артрит, ревматизм, тупик,
Педерастия, водевиль.

Перст негнущийся не умять в горсти,
И по лестнице, как «рупь-пять»…
Ты погладь мя, Боженька, по шерсти,
Мне не хочется помирать.


Новогодняя ночь

Новогодняя ночь пахнет. Вирус
снова, видишь ли, нас обошёл.
Из-под ели выкатывай цитрус
и коверкай его капюшон.
Вкусно? То, что волшебные дольки
и не кушать их, жёлтых, невмочь, –
есть синдром неминуемой польки-
стрекозы. В новогоднюю ночь
поперек горла буквы ежами
встанут сухо, трезвоня салют
и осанну. Ель руку ужалит,
и межгубной согласной сойдут
с языка хамоватого росса,
с языка, что их вплавь заучил, –
Император Небесный Иосиф
и Наместник Его Михаил.


Ночью можно

Вероятность долива послед отстоя
Возрастает с невидимостью прибоя -
То бишь, как Луна повернет хлебало,
Так и плюй, не глядя, в кого попало,

Или устриц бди, или бей копытом,
Или ночь сиди над своим корытом,
Но тебя, с классичной твоею рожей,
Не возьмет в расчет ни один прохожий -

Разве вор. Но с вора и спрос особый:
Каждый нож не учтен ни одною Глобой.
Ешь коньяк, бузи и другим советуй.
Ночью можно все.
И не только этой.


В комнате пахнет сосной…

В комнате пахнет сосной, а в другой – сандалом,
Чтобы по-разному, но всё ж комфортно стало.
Я на полу пью мелиссу и пью шиповник
В городе, где mon ОМОН, шум и хам храмовник.

Правы, конечно, не львы. Но в подобье круга,
Где мне сидеть не лень ликом против юга,
О правоте – неудобно и так – глобально,
Неинтересно и, в общем, непонимально.

Как и о левом. А в жёлтых и нераздвижных
Шторах, молчащих о главном и значит – лишнем,
Кто-то с утра мой асфальт молотком дубасит
(По вечерам этот бьёт трёх детей и квасит).

Барыня я за порогом была давненько,
Даром что вот он – порог и две-три ступеньки.
В круге, на север спиной, я глотаю чётки
Вяленых дней, добиваясь в зобу щекотки,

Чтобы зардело и, стало быть, заколосилось,
Чтобы за жёлтые шторы, за круг просилось,
Чтобы, с причиной и следствием будто споря,
Повод явился. Чтоб повод меня раззадорил.

Полдень рабочий меня не коснулся. Щётка,
Впрочем, зубная пришлась по десне. Щекотка
В горле в тринадцать ноль ноль не утихла, падла,
Копьям моим дайте половца или гада!

Выйду на божий свет в ганнушкином халате,
С зенками синего льда и щеками в вате,
Чтобы прохожие видеть могли воочью –
Я ещё сплю наяву. И не только ночью.


Александру Литвинову

«С любовью и всякой мерзостью»
Дж. Д. Сэлинджер

Скоро заставлю биографов жирным курсивом
Весь мой расклад вырисовывать в этой связи:
Шмотник, конверсные кеды, дешёвое пиво,
Что у других на мази – у меня выйдет криво,
Нашатырнёт иных, что у меня на мази.

Левобережный маршрут мой непрям, неизменен:
Утром тяжёлой Авророй брусчатку топчу,
Мыслью на Трокадеро, а в наушниках – Веня,
Веня, скажи, скоро будет твоё воскресенье?
Саша молчит, что не сверх ожиданий ничуть.

В клёшах чувак в энный раз переходит дорогу
Да гастарбайтер косит на бетон карий глаз,
Ладно те, Сивка, давай уж айда понемногу,
Мне б на онучи порезать претекстную тогу,
Путь пролагая меж стел, стадионов и трасс.

Я не из взрослых, скорей, непродуманный бимбо,
В назаретяне не склонна тащить всех подряд,
Я не жена, не сестра, чтоб считать твои нимбы –
Может, младенцев баюкаешь песнями в лимбе
И только хмуришься, если к тебе постучать.

Хватит кормить паранойю, сидеть на измене,
В каждом мерещить проклятое Трокадеро,
Мне, енисейской простудной Анадиомене,
Виден причал, пока есть в mp3-шнике Веня,
Пока его ждёт двадцатая карта Таро.