ССЫЛКИ: Интернет-магазины | Разное | Страницы писателей | Проекты Parroslab | Литература в mp3 | Литература | Критика | Проекты Виктора Коркия | Кино | Литературные издания | Литературные жанры | Фото | Культура | Искусство |





Кольцо великого магистра. Роман. Песни романсы .;Песок карьерный: песок строительный с доставкой .;Частные объявления по всей России - провайдеры Текстильщики . Интернет Провайдеры.* info

Виктория Сушко

Двадцать один признак сумасшествия

ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Проза

1. У женщины когда-нибудь будут дети. Обязательно будут, даже если она не очень хочет. Рыбины с двумя пугаными глазами, уродство божье, подумает соседка по палате. ЖКХ, МОУ, стройбат, роддом. Первенцы, какие одинаковые, на вас совсем… в папу, наверно. Понять женщину как набор внешних качеств - значит уловить настроение времени. В пакостном городишке слишком грязные улицы, даже в центре, что невыносимо. Ни, не пойду сегодня на работу. А то выйдешь из дому, а под ногами такая мерзость, что смысл жизни напрочь увязает в грязи… Опять обувь портить, лишний раз. Пожалуй, действительно останусь дома. А еще говорили, что рыбы мечут черные липкие шарики, и никакой романтики соития. Этот мужчина, он когда приходит, от него пахнет всегда по-разному. Сегодня, когда я еще утром спало, он почти бесшумно, легко так впрыгнул через окно, и быстрее на кухню, кипятить молоко. Это его любимое – поставить молоко на плиту, жевать шоколад, читать наугад, рисовать на обоях. Уже слышу шипение сбежавшего молока, вздохи ложного удивления. Притворщик. А пахнет от него широким древним пнем, по весне источающим теплый запах гниения. Вовсе не значит, что он сейчас из леса, нет, здесь совсем другие смыслы, я пытаюсь их разгадать, это, можно сказать, моя жизненная сверхзадача. Помимо всего прочего. Допивая молоко на ходу, опрокидывает небрежно кружку, покидает меня – ничего, завтра опять впрыгнет.

2. Я живу на свете долго. Раньше было так: сначала зима, потом опять зима, и все зима, зима, потом весна, за ним лето и так далее. И я думало, что так-то и будет, но с некоторых пор погоде надоело следовать порядку. Она мне как-то призналась, что вот, мол, все течет-меняется, люди уже не те, молодежь последние нравственные нормы закопала в недрах бессознательного, скоро, глядишь, на улицу выскочат с лозунгами: «долой экзогамию!», «даешь промискуитет!» В общем, не то уже все, не как при бабушках, так что надо соответствовать. Вот и она, погода, решила не отставать. Теперь у нас весь день осень, а завтра все тает, почки набухают, чуть ли не Первомай. Что потом будет, вообще неизвестно, но мы, допотопные существа, рады и тому уже, что в течение дня хотя бы понятно, какое время года за окном. Стресса, конечно, прибавилось, зато нескучно стало, динамичнее как-то. Мне-то, впрочем, что? Неделями дома сижу, жду одно событие. Это прекрасное событие – встреча с человеком, а с каким – позже, возможно, скажу…

3. Женщина, беременная рыбами, переходит реки только мостами, боится глядеть на чужие губы, в них ей видится нескрытая угроза. Эрос и тонатос – поцелуй и укус, особо чувствительный язык и рудиментарные клыки. Становящиеся таковыми с процессе перехода к мягкой вегетарианской пище; говорят, скоро питательные таблетки будем запивать, дай боже не собственной мочой. Женщина пересекает девятую реку (или ту же самую в девятый раз), и пути ее, возможно, нет конца. Она говорит: я аквариум. Раньше небо освещало несколько солнц, теперь наверху маячит всего одно, все вследствие экономии электроэнергии. Не умеем мы жить с размахом. Соседка по палате непоколебимо убеждена в процессе всеобщей деградации, человечество деградирует, примеряя на себя все более уродливые формы. Некоторые предпочитают ходить в туфлях от Армани по головам, другие собираются рожать рыб. Раз в месяц я прихожу к ней, сижу, за руку держу, утешаю. Говорю: не переживайте, лучше тщательнее пережевывайте пищу, будет легко, свободно, надо вам больше двигаться. Под мои речи неспокойная соседка засыпает, а я скорее смываюсь, чтобы та, что придет сюда ближе к ночи, ни о чем не догадалась.

4. Мысленно разрезаю дом, представляю его в поперечном сечении, словно дикий мутированный организм, кишащий бактериями, отчасти полезными. Бактерии поедают ужин в традиционном (ритуальном?) молчании, смотрят мелькающие по телевизору картинки, суетно скользя руками друг у дружки промеж ног (словно кладоискатели), пиликают в экстазе домашнего музицирования, плачут в грязную наволочку и пишут стихи. Они живут тут и ни за что не потерпят выселения, не представляют существования вне приукрашенных всякой мелочевкою стен, без прикроватной тумбочки с томиком внутри, затертой книженцией. Им, по сути, так мало надо, но разве оно того стоит – их каждодневных усилий.

5. Я обитаю в пристоечке и уже давно. Если в какой-нибудь из дней зима – то холодно очень, никто в гости не приходит, но мне ничего, я привыкло, почти ничего уже не чувствую. Гости… Ну это сильно сказано. Забегает, конечно, этот, благоухающий романтик в дырявых сандалиях, да и то не каждый день. Однажды пропал на два года, как потом выяснилось, путешествовал. Небритый, выпачканный дорогой и временем, добрел до края света, заглянул за него и с тех пор немного тронулся. Не говорит никому, что он там увидел, лучше не спрашивать, это для него жуткий секрет. Но я подозреваю, что там поджидает излишне любознательных и легкомысленных. Порою отражение увиденного сгущается в его глазам тревожной стайкой темных туч. Вся гадость мира, пакость, мерзость, все самое пошлое и тошнотворное, то, что было затаено, не выражено, забито по уголкам сознания – чтобы только не помнить, не ведать ни о каком зле… Жуткая субстанция скатилась муторной слизью под самый край мира, там она накапливается, множится, злобно ждет своего часа, чтобы однажды… Но об этом не буду я говорить, вдруг все обойдется, никто ведь не знает, чего мы на самом деле заслуживаем. Удивительно, что от того ужасного зрелища, он сумел устоять на краю света, не свалился в бездну. Наверно, отшатнулся, отпрыгнул, закричал в слезах и долго еще бежал прочь, потом спал, приходил в себя. Блаженный он, не иначе. С тех пор все время один, да и раньше мало кому открывал душу. Но у него есть я. У меня есть молоко. Шоколад. Книги. Открытое зимой и летом окно.

6. Я работаю дворником, это мое призвание. Вся моя семья, из поколения в поколение трудилось на благо чистоты. Это одна из важнейших в мире профессий, особенно сейчас, когда в мире столько хлама - понаделали кучу ненужных вещей, например, сигарет, алюминиевых банок для напитков и презервативов. Все это выбрасывается прямо из окон и прямо во двор, на улицу, соседям на балкон. Люди не любят вещи, люди не любят людей. Они любят только свои квартиры, считая, что кроме замкнутого пространства частной собственности ничего не имеет смысл. В доме они собираются в кучки, курят на балконе, пьют пиво, удовлетворяют друг друга. Еще они делают все это вне дома. И тоже оставляют за своей нехитрой деятельностью, где придется, мусор. Только в доме у них всегда чисто, стерильная пустота.

7. У женщины, восприимчивой к переходной сущности мостов-медиаторов, нет дома. Бездомной она явилась на свет. Не помнит когда, или не хочет помнить. Что-то вроде корабля. Она всегда плыла по поверхности, не всматриваясь в глубь холодных вод, ни о чем не думала. Потом что-то случилось. Она приплыла сюда, и у нее ничего нет. Кроме рыб в животе и желания думать. Так много надо передумать, восполнить упущенные никчемные дни. Она не особо молодая на вид. Для нее это не имеет значения. Она не может жить без воды, задыхается, порою жадно дышит ртом, глотая воздух, бьется плавниками о тела людей. Ей хочется поскорее узнать, как это – злиться друг на друга, что это – обида, что это – усталость, почему люди читают газеты, для чего заводят в домах кошек, щенков и попугаев. И как они живут без воды. Я вижу ее без одежды, под душем, с распахнутым ртом, ее чешуйчатая кожа царапает ладони, скользкая внутренняя поверхность бедер, она кричит от боли, глохнет от воды. Она думает, имеет ли право называться человеком и что значит быть человеком. Что значит быть женщиной. Рожать детей, себе подобных. Кричать от ужаса, от обидной, совсем незаслуженной боли во время обычных родов. Расширяться в талии и ягодицах, раздаваться в плечах, жить с мужчиной.

8. Мосты соединяют берега, они не выводят на иной уровень восприятия. Мост – это не лестница. Только помощь в перемещении из пункта в пункт. И если ты просто стоишь на мосту, не торопишься его перейти, это будет уже нечто символическое. Ты не здесь и не там, ты словно отдыхаешь, а может, отказываешься от пути. Ты получаешь возможность повернуть назад, туда, где уже был. И возвращаешься в совсем другое место. Что-то изменилось. Ты понимаешь, что без тебя мир продолжает меняться, и понимаешь, что можно даже никуда не идти и при этом все равно двигаться дальше. Оттого что мир сам способен все расставлять по местам. Нет, не расставлять. Двигать, передвигать, менять комбинации. Всю жизнь просидеть на одном стуле и просмотреть тысячи разнообразных картин. Не торопиться никуда, зная, что все к тебе придет само как миленькое.

9. От него пахнет летним августовским дождем, пахнет цветущим жасмином, ванильными булочками, страницами старых книг, новыми газетами, краской для волос, хозяйственным мылом, приторными леденцами в морозную ночь, молочным детским потом… Он просто садится с развалюшное кресло напротив моей постели и пахнет. Бывало так, что я спало и чувствовало вдруг его новый, всегда неповторимый запах. Просыпалось и с нежностью смотрело, как он дует на разгоряченное молоко, нервно шагает вдоль стен, пока все не обойдет – не уймется. Иногда мы разговариваем. В основном, о компьютерных играх. Он взахлеб описывает очередную новинку, во всех подробностях, так, что самому не терпится попробовать, несмотря на то, что все теперь знаешь наперед.

10. Сегодня ночью кто-то умрет, кто-то непременно отдаст концы в море, затушит свечу в окне, не придет домой, сиганет с башни. Сегодня ночью кто-то станет ветром, еще одной песнью, а мы подумаем, как же невыносимо жить, как это можно так дальше. А потом станет легче, легче оттого, что нас стало меньше, и станет еще меньше, с каждым днем… Идти по парку и яростно пинать листья. Потому что вот этот парк вот. Зачем он опять, да еще листья. Невыносимо. В полах пальто притаился жестокий ветер. Она тебе скажет «все к лучшему», дура. Уходи отсюда, уходи прочь, никогда, никогда не возвращайся. Пусть это будет даже хуже того, что сейчас у тебя есть. Пусть ничего не случится. Только не это. Потребность бежать – это витальная потребность. Бумага у тебя в руках кричит от жажды текста. Напиши ей о том, как ты ее любишь. Боже, зачем же еще продолжать жить и что еще тут можно делать, кроме того, как любить и писать! У твоей мамы было большое сердце, она тебя боготворила, водила гулять в парк, собирать осенние листья. Она не знала, что из этого выйдет, что получится из тебя. Необязательно бежать ни с чем. Можно что-нибудь прихватить с собой – флейту, англо-немецкий словарь, плюшевого кота без хвоста… Сегодня ночью кто-то пронесется ветром над опустевшим городом, над сердцем, полным свободой и нежностью, полным дорогой. Ветрище что надо и самое время бежать за ним, оставляя за собой пелену пыли и неясное подобие прошлого.

11. Пункт назначения: море. Серая россыпь песка, не хранящая ничего от прошедшего. Песчинки, гонимые ветром, забывают предыдущую форму своего бытия. На диком пляже – дом, что-то вроде того. Правда, стен нет, потолка и пола тоже, только окна, подвешенные к воздуху, открывают вид на море, тут других видов нет. И дверь, качающаяся в такт играм волн, едва поскрипывает, отвечая чайкам. В пасмурную погоду проступают смутные очертания бывших когда-то стен, бросают тонкие тени на песок. Это и есть ее почти несуществующий дом, но она не знает об этом месте. Возможно, дом приходит в ее сны и, не оставляя четких ассоциаций, покидает. Она не знает сюда дороги. Потому что дом внутри меня. И мы должны встретиться, она и я. То есть наши миры как-то пересекутся. Такое у меня желание.

12. Мои мать и отец были дворниками, как и мои бабушка и дедушка, их родители, как мои другие дедушка и бабушка. Можно сказать, у нас был целый клан дворников. Все они умирали от любви друг к другу. Очень друг друга обожали, пылинки сдували (старинный дворнический обычай), все силы друг на друга тратили (помимо работы, конечно). В них не было эгоизма. А если двое альтруистов-фанатиков женятся, трагического финала не избежать. Союзы, где один заботиться больше о себе, а другой бескорыстно отдает ему все свое, длятся долго, при этом оба могут все это время искренне страдать. Союзы двух эгоистов менее болезненны при достижении удобного для обоих компромисса. Но моих родителей угораздило влюбиться со всей взаимностью и самоотречением, на какие были способны их юные сердца. В результате появилось я, а они вскоре умерли. Не имею представления о том, было ли я сначала «им» или «ею», знаю только, что теперь я ни он, ни она. Я оно. Поэтому у меня нет пары, поэтому так долго я живу.

13. От него пахнет морем, настоящим морем. Я никогда не было на море, но не то, чтобы чувствую, а просто знаю, что в коморке моей разлился запах моря. Мне хочется спросить, как это так, отчего, что произошло. Но я не подберу нужных слов. Это так нечеловечески сложно – подобрать нужные слова, только те, что подходят, те, которые сполна выразят мысль. Поэтому почти всегда я молчу. Говорю лишь при крайней необходимости. «Мама мыла раму» - вот что такое наши слова. Это даже смешно. Он в тревоге, не находит себе места, вскакивает на подоконник, рычит, хлопает дверьми. В таком потерянном (или обретенном?) состоянии он пришел ко мне, значит, я должно ему помочь. Честно говоря, у меня есть ключи от крыши, я их, как говорят, своровало. Это мое увлечение, мое неравнодушное отношение к крышам. Дом выстроен из девяти этажей, это невысоко, но в окружении старых трех-пятиэтажек он заметно выделяется. Лучше выходить ночью, я существо осторожное, но сейчас иная ситуация, не до принципов. Ему надо вырваться, найти место, оглядеться, увидеть что-то его терзающее с другого ракурса. Я беру его за руку, может быть, впервые, и веду за собой. Над городом тучи, и движение внизу немного сбавило темп. Наверное, люди ощущают давление напряженных скоплений пара, холод будущих капель. Их движения замедленны и неуверенны. Темные воды одной из городских речек. На мосту она. Сидит на перилах, свесив ноги и, наверно, хочет оттолкнуться. Мы смотрим туда, замерев в ожидании. Мне кажется это очередным сном. Она не может без воды. Она смотрит на него. Потому что он пахнет морем. Запах моря невозможно спутать с чем-то другим, ее жабры раздуваются навстречу обещанию воды.

14. Море – это как комната без четвертой стены. Такая часть мира, которая дарит ощущение полноты присутствия в мире как части его. Глядя на море, ты становишься собой, для тебя теперь не важны очень многие вещи, например, собственное лицо, как ты выглядишь, а еще то, чем ты вообще занимаешься в жизни. Можно вдруг стать свободным человеком, когда ты не должен быть кем-то другим, следовать однажды начатому призванию. Ты понимаешь, что никто тебя не звал, что есть такие простые и удивительные по могучей красоте вещи, как море, а еще – горы, озера, холмы, тайга, облака во время заката, цветущие вишни. Немного коротких слов, но это самое значительное в мире. Пространства свободы, образцы, ориентиры, на которые мы оглядываемся и не в силах отвести взгляд, потому что там – самое непридуманное, не требующее доказательств, дополнительных смыслов. Рядом с горой, рядом с облаками, с морем – ты не можешь больше быть одинок, каков ты среди кучки упрямых людей. Только люди делают больно. Они не понимают, что значит носить в животе красивых рыб или расточать разнообразные, не очень привычные ароматы. Или не быть либо мужчиной, либо женщиной, быть просто человеком, если это действительно просто.

15. Череда домов в старинном провинциальном городе ведет по кривым переулкам; солнечный день, отраженный водами сонных речушек. Морщинки на лице скрывшейся в автомобиле волшебницы такие серые, что хочется разрисовать все стены в ее квартире самыми яркими цветами, а потом увезти на край света и вместе свалиться вниз, или зарыться в раскаленный песок и улыбаться шире солнца. Надо же, она даже не посмотрела в мою сторону, видимо, и вправду каждый обитает в своем загадочном мирке, и лишь там возможно осуществить эти детские фантазии. Наверняка, даже не подозревает о собственной волшебной сущности, все мысли только об очередной рекламной компании и повышении успешности с помощью двух-трех уникальных тренингов, дурочка, а может и нет…

16. Урчит в животе, люди возмущенно вскидывают брови. Я наблюдаю течение жизни в замедленной скорости. Тогда привычные реакции и действия обессмысливаются, остается ритм – начало любой истории. Когда ты закрываешь глаза, чтобы моргнуть, не торопись поднимать веки. Если ты оступился и упал на асфальт, не спеши вставать. Здесь можно обрести, не обязательно что-то все время менять. Здесь можно выпасть из ритма, из истории. Если ты прикоснулся губами к подобным твоим губам, не спеши совершить поцелуй, замри и почувствуй их трепетный призыв, безмолвный крик, завершенность прекрасной формы, и тепло, бескорыстное и такое невечное, что никакой благодарностью не выразить и не спасти, не сохранить его. Остается лишь воспринять всеобъемлюще и всепрощающе  колкую красоту этого мгновения, заранее забыв о его будущей конечности. Не надо ее целовать.
- Сколько у тебя родится рыб?
- Не знаю. Хотелось бы четыре.
Он трогает зачем-то ее живот и пахнет августовской южной ночью, пахнет ночными распустившимися цветами.

17. Какое это неприятное и ускользающее ощущение – когда сидишь в ресторане, кафе, пусть даже столовой, забегаловке, и встречаешься взглядом с человеком, поглощающим пищу. Его деловито и несколько даже озабоченно движущиеся челюсти, сжатые в привычном напряжении губы – здесь есть неясный смысл, едва уловимое значение, осознаваемое лишь на границе разума и инстинкта. Загадка в том, будто кажется, что тревожно взирающий на тебя человек словно поглощает не еду, а тебя, твое тело, душу ли – трудно почувствовать определенно. Но это очень неприятно – виртуально быть съеденным заживо случайно выхваченным из толпы незнакомцев сосредоточенным на потреблении пищи взглядом.

18. Еще хотелось бы заметить, что мы – поколение, которое априори не войдет в историю, при всем желании. В ту историю, в образе линии создававшуюся веками, в универсальную красивую структуру. Не потому, что каждый здесь – выдающаяся личность; не потому что больше не родится ни один герой. Просто многих завело куда-то в иные миры, совсем иного рода структуры. И нам здесь куда как неплохо, в замудреной многомерной неизвестности. Это только кажется, что каждый день отсылает к предыдущему; все невероятное давно началось и сдвинуло с оси планету, главное – суметь прислушаться к ее стону – боли ли? Наслаждения? Шлагбаум перекрывает дорогу через лес. Тебе придется выйти из машины, оставить ее без присмотра, где ни души, тебе придется отправиться в путь через бескрайний лес, видом не виданный. Может, даже и это путешествие в неизвестность лишено внятного смысла, ну и что же. Ты чувствуешь, что это последнее, что у тебя осталось из несовершенного в твои 37, в твои 25, в твои 14 – возраст здесь лучше опустить. Каждый знает на своей шкуре, что происходит с душой, когда за один день, за пару часов, за несколько мгновений обжитый мир поворачивается другой стороной, необязательно задней, число вариантов непредсказуемо.  Тебе остается только моргать ошарашено на горку пепла, на выжженную траву, на небо, которому как всегда пофигу.

19. Ты оставляешь машину, оставляешь свои потрепанные житейским ветром надежды, поглупевшие мечты и уходишь, очарованный поросшей одуванчиками что ли, подорожниками, лопухами - каким-то сорняком - дорогой. Ничему уже не поражаясь, садишься в вагон вечерней переполненной электрички, мчишься против ветра, по ветру ли домой, то есть в сторону города. Бегаешь курить через каждые пять-десять, от нечего делать хрустишь пальцами, стараясь не смотреть на лица, на лица и лица кругом. Нечаянным движением глаз ловишь внимательную работу пальцев, четкость почерка, взгляд, обращенный на тебя, и понимаешь, что этот, напротив тебя, записывает твою жизнь, все-все про тебя. Начиная от назло перепачканных мочой пеленок, изрисованных шариковой ручкой мордочек резиновых зверушек. Первые «настоящие драки», из-за сопливой девчонки, из-за несправедливости – да мало ли из-за чего. Первое полуторачасовое топтанье на автотрассе с поднятой затекшей рукой под раннеиюньским ливнем, после окончания школы, уже нежданного… Земля за твоим городом, она черная, она, может быть, живая, ты разделяешь с ней холодную (потому что они все холодные) ночь, зная, что земля всю твою жизнь будет с тобой, и даже после жизни… Ты пытался все это объяснить, выразить, но разве хватит слов. И вот какой-то человек, какой-то «другой» смотрит внутрь тебя и списывает: переживание кончины старого пса, чувство свободы при всеобъемлющем взгляде на облака в полдень, знание собственной бесконечности и беспричинности – во время наблюдения редкого на щедрость звездопада (тогда в минуту улетало по пять звезд, не меньше). Это твоя персональная история, она никогда не попадет во всеобщую, всемирную летопись. Всемирной истории нет на планете, где люди обретают свое «я» в первом попавшемся чате, в сибирской глуши, гуляя по крышам или изучая подземные пути, реконструируя прошлое, живописуя будущее или зависая в Сети - где угодно, только не здесь. Никто уже не желает жить в этом настоящем.

20. Снег с неделю как растаял, вода затопила берега маленькой речки за городом. Нежно-зеленые стволы деревьев подернулись таинственной пеленой, сотканной из ожидания всепримиряющей весны. Снег с неделю как растаял. Он тогда ушел в леса, а когда вышел, первая трава рвала плоть стонущей (от боли? наслаждения ли?) земли. Она тогда улыбнулась, что еще оставалось делать с лицом, отвыкшим от солнечных потоков будто бы несвоевременного тепла. Еще ямочки так поразительно оттеняли бледность щек. Кто-то запутался в ветвях высоких деревьев и боялся свалиться в речку, затопившую берега. Кто-то опять не смог преодолеть притяжение воды и утонул по весне, чтобы не спорить с законами сумасшествия, от которого не спастись ни человеку, ни зверью, ни рыбе.

21. Разноцветные рыбки выпали из убежища ее плоти, попрыгали в речку и там, видимо, обрели счастье. Мне оставалось влюбиться во всех кошек, сначала двора, а потом всего городка; гоняться за ними по подвалам, чердакам и крышам. Одна из хвостатых чертовок сиганула с девятиэтажки. И я за ней. Что было дальше, неизвестно ни одному остроголовому историку, охотящемуся за современностью. Но один из этих умельцев в 11-м томе наиновейшей истории вселенной, посвященном трем весенним месяцам две тысячи N года, вскользь упомянул о странном свечении, озарившем ночное апрельское небо старого города. На 237-й странице он подробно обосновывает свое заключение насчет повреждения электропровода, вызванного падением человеческого тела с высоты девяти стандартных этажей. Вспышка света, зажегшая черную беспросветность холодной – потому что все они такие – ночи. Но есть одна неизбывная ценность в той заметке – падение человеческого тела. Значит я – человек. Меня, по большому счету, только это трогало и интересовало в жизни. Ах да, еще встреча с той, дом которой я носило внутри все эти годы, столетия. Но этого не случилось, потому что слишком стремительно все меняется – разве нам, допотопным существам, родом из клана безмерно влюбленных дворников, угнаться за прогрессом, разве нам его остановить… Вот и погода теперь каждый час меняет сезоны. В 11 утра у нас осень, а ближе к полудню опять весна. Мужчина, пахнущий по-разному, и рожденная в море женщина, родившая рыб, совершенно потеряны для наиновейшей истории, даже мне неизвестно про них ничего. Впрочем, место, где теперь нахожусь я, не так просто описать. Думаю, на краю света, только не там, где мерзко, а на противоположном. Несусь ветром над опустевшим городом, над сердцем, полным свободой и нежностью, полным дорогой, и самые отчаянные романтики бегут за мной, оставляя, как след, пелену пыли и неясное подобие прошлого.