* info

Катя Зверева

Мой горький Лондон. Главы 8-15.

Глава 8
Солнце в тот день отражалось в асфальте и сверкало в трамвайных рельсах. В моих наушниках пела группа Lifehouse песню «First time». Невыносимо хотелось жить и вдыхать этот новый воздух перемен, но было слишком глухо в том месте, где якобы находится сердце. Боль непрожитой жизни, хотя откуда она, боль, у подростка шестнадцати лет? Мне было плохо от того, что я кожей ощущала что-то непостоянное и в корне неправильное во всем устройстве мира… Не знаю. Все здания привычно стояли на своих местах, но их холодные стены гнетуще давили на все мое бесполезное существо. Я глядела на эти рельсы, в которых поселилось солнце, и думала, что так, должно быть, бывает и в Лондоне… Я ходила по улицам и проспектам, которые знала наизусть, как свои пять пальцев, и ненавидела все: известные магазины, и неизвестные забегаловки, и трущобы, и респектабельные flats, и людей, которые терпели все это и любили, и жили здесь, в этом городе…
А потом пришла ночь, незаметно опустившаяся темнота укутала город, и я стояла на мосту… Далеко на горизонте еще не ушедшее солнце пламенело кроваво-фиолетовой полоской. Наверное, оно было тогда где-нибудь в Сан-Франциско или Бостоне, или Нью-Йорке…Солнце размером с океан и песчаные пляжи Лос-Анджелеса.
Я боюсь Америки.
Я боюсь ее. А Лондон – мой друг, самый верный друг, который способен подарить счастье. Только Лондон. London. My bitter London.
Я стояла на мосту, и внизу был страх. Коробки поездов и огни сигнальных фонарей, огромная масса воздуха, и сухие, старые деревья. И трубы заводов вдалеке, и новые модные высотки… И в ту минуту мной овладело холодное желание смерти – горькое дыхание осени, осень – жизнь, осень – смерть… Fall. Мои пальцы сжимали черные поручни моста: нервно, судорожно. Сильно… Я чувствовала силу, которая могла бы сделать меня счастливой, знай я, куда ее деть, но в том-то и дело, что я не знала, куда ее деть… Но эта сила могла убить меня… сила безнадежности, когда понимаешь, что ты бессильна. А внизу все было таким маленьким, таким геометрически правильным. Математика – ненавижу ее. Мои собственные мозги могли убить меня в те минуты, задавить, застрелить… Я знала, что в ближайшие несколько лет этот город по-прежнему будет держать меня в кандалах, в своих якобы дружелюбных объятиях…
Я была напряжена. Я готовилась к прыжку, который мог изменить все – раз и навсегда. Навсегда. «Ивлева Мария Антоновна» на сером камне. Рябина…
- Не делай этого.
Справа от меня стоял темный силуэт.
Ксюха.
- Что? – спросила я, резко повернув голову и вытащив из уха наушник.
- Не делай этого.
- Почему?
- А зачем?
Действительно. Черт, как она здесь оказалась?
- Как ты здесь оказалась? – зло спросила я.
- А какая разница?
Мы глядели на огни города вдалеке.
- Что, хотела красивой гибели? Романтической? М-да… Утром, когда тебя обнаружили бы железнодорожники, было бы мало романтики, уверяю тебя.
- Fu-u-u-ck…- я процедила сквозь зубы.
- Даже так? Ну что же, прыгай, а я погляжу.
- Черта с два! Чтобы ты стала последним человеком, которого я видела в своей жизни? – меня злило ее присутствие здесь, в моем «тайном» месте.
- Oh, my God. It is your life, only your life. – Совершенно спокойно сказала она, будто бы совсем не боясь за меня. Это моя жизнь. Только моя.
- YES! IT IS MY LIFE! – закричала я. – I CAN`T LIVE HERE, DO YOU UNDERSTAND ME? THIS TOWN IS PLACE OF DEVIL! ALL PEOPLE ARE IDIOTS, YES, I`M SURE! ALL PEOPLE! I WEAK, YES, WEAK AT THIS POINT, IN THIS SHIT!* – я прокричала это и, с силой оттолкнувшись от асфальта, побежала что есть духу из этого места, будто опомнившись, будто поняв, что чуть не совершила. Я не помню, как долго бежала, но мне было плевать, я чувствовала боль в легких, спотыкалась и все равно бежала. Огни мелькали где-то позади, цветными короткими полосами, и в ушах гремели строчки из песни «American Idiot»… Потом села в изнеможении на какие-то кирпичи, и, согнувшись, черт возьми, заплакала.
____________________________
*Да! Это моя жизнь! Я не могу жить здесь, ты понимаешь, о чем я? Этот город – дьявольское место! Все люди идиоты, да, я уверена! Все люди! Я слаба, да, слаба здесь, в этом дерьме!

***
- А я знала, что ты придешь. – Ксения стояла в прихожей и курила. – Заходи, если хочешь. Я, в принципе, не ждала гостей, но ты заходи.
Я закрыла за собой дверь, поставила ботинки на половик. Черт меня дернул прийти.
- Это можно на полку,- она кивнула вниз. Я тоже кивнула и убрала обувь, куда она сказала. - Проходи, - указала на диван. - Садись. А сама стоит в проеме. Не очень высокая, даже ниже меня. – Можно? – спрашиваю я, чтоб она освободила проход.
- Разумеется. - Она посторонилась. Я села на самый край дивана, огляделась. – Жарко на улице.
Она молча смотрит на меня, и я поняла, что, конечно, сказала глупость.
- Global warming,- снова попытка начать разговор. Эту фразу я увидела, кажется, в учебнике английского. - Глобальное потепление.
Ксюха задумчиво смотрит на меня, знаете, как смотрят на тумбочку – абсолютно ничего не выражающий взгляд.
- Yes, maybe, maybe,- произносит она, отталкиваясь плечом от дверного косяка и кидая сигарету в пепельницу. - Может, кино посмотрим?
- Ну-у… давайте.
- Мы же на «ты».
- Да?
- Да.
Она подходит к полкам с дисками, внимательно разглядывает. Вот этот, пожалуй. Она вставила диск в дисковод, щелкнула кнопками. «Coyote Ugly» появилось на экране.
- Это что – фильм на английском? – поинтересовалась я.
- Да, на английском. – Она даже говорила с акцентом, и эта фраза – «на английском» - вышла у нее как-то особенно плавно, как акриловая краска в тюбике, когда ее полосой выжимаешь на листок.
В последующие полтора часа я неотрывно следила за английскими субтитрами на экране и жадно ловила каждое слово. Фильм оказался ничего. В самом начале Ксюха ушла на кухню и вернулась оттуда с огромными стаканами апельсинового сока и пачками чипсов. Как это к чипсам она не принесла пива? Я уже поняла, что от нее можно ожидать всего.
Шли титры. Мы сидели. Я думала о том, что это действительно неплохое кино, пару раз даже слезы подступали. Еще я думала о своей новой знакомой – она порой говорит жестокие вещи, но это не слишком задевает меня, потому что здесь, я ощущала это слишком ясно, бьет ключом самая яркая, самая сильная жизнь – именно из-за этих ее слов и реплик. И еще мне показалось, что она рада меня видеть. Только на секунду, и, по всей видимости, действительно просто показалось.
- Ну как? What about film?
- Я пожала плечами:
- Так… So-so…
- So-so? Well… Она что-то еще сказала, я не разобрала. Да и в кино я не понимала половину того, что они там говорили.
- Ксень, а когда у тебя день Варенья? – мне показалось, что «день рожденье» прозвучит слишком откровенно, поэтому ляпнула идиотское «варенье».
- Why?
- Да просто.
- Первого ноября.
- А-а…
- У тебя когда?
- В январе. Тринадцатого.
Я думала, она сейчас спросит, как это обычно у меня спрашивают: «О, тринадцатого? Не боишься?» Глупый вопрос, если учесть, что в этот день я родилась.
- Я люблю это число,- сказала она. Неожиданно. Я думала, я одна такая. – Все говорят – несчастливое. Я так не думаю. В нечетных числах есть своя прелесть. Странная прелесть. Не знаю, почему. Пятница, тринадцатое. - Потом она вдруг глянула на меня – смешно, по-детски:
- Как думаешь?
- Ага.
- Ага?
- Я хотела сказать – я согласна с этим. И тоже улыбнулась.
Вот так. С этих пор я, как это ни удивительно, могла приходить к ней совершенно беспрепятственно. Обычно происходило что-то вроде этого:
- Ксень, привет.
- Доброе утро, my friend.
- Чем ты занимаешься?
- Но не тем, что могло бы тебе помешать прийти ко мне на чашку чая.
- Да?
- Собирай свои кости и приходи в течение получаса.
- А потом что?
- Можешь не успеть. – Шутит она или нет? Нельзя понять.
- Так, может, мне не стоит приходить, если ты так спешишь?
- Может, и не стоит.
Я в шоке!
- Ксюх!
- Джейн, две минуты только что закончились. Тебе достаточно двадцати восьми минут?
Да уж…
Иногда она включала какое-нибудь кино, но почти всегда оно было на английском, мы ели горячую пиццу (она заказывала ее по телефону в кафе-ресторане), пили матэ, сок или кофе. Я не знаю, почему, я не могла этого понять, но мне нравилось здесь, хотя частенько меня посещало ощущение, что она не хочет меня видеть. Но в то же время она порой звонила мне сама, приглашая на чай. Не было дня, чтобы мы говорили спокойно, без колкостей, хотя в основном подобные разговоры всегда начинала она. Но с тех пор, как мы познакомились, вы не поверите, я перестала ощущать это проклятое одиночество. В спорах мне хотелось победить ее, найти более сильные слова, хотелось, чтобы мы были на равных, вот я о чем. Не знаю, возможно ли такое, она ж все-таки учительница, да к тому же лет на десять меня старше, бла-бла-бла…
И, конечно, я понимала, что она умнее и лучше меня, но вот это-то и доставало больше всего.

Ксюха смотрела кино, сидя на своем симпатичном диване персикового цвета. «Сладкий ноябрь» был, несомненно, интересен, но она уже видела его, и сейчас задумчиво глядела мимо экрана. Ночные клубы, город, новые здания и люди, старые школьные-институтские друзья и подруги… Картинки прошлой жизни мелькали перед глазами. Все было. Молодость со всеми ее проявлениями… Теперь она уже большая девочка, и сколько бы мама ни называла ее ребенком, она не ребенок, уже давно не ребенок. Ксюха поняла, что нужно уносить отсюда ноги, из этого города. Поняла, что нужно туда, в Европу, где самая настоящая жизнь, где любимые панк-рок группы и закатное солнце - во все небо, поглощая океаны; где небоскребы и маленькие домики с красными черепичными крышами… Туда, где культура и люди – другие, новые, счастливые люди, имеющие право защищать свои интересы, туда, где она, может быть, встретит свою судьбу – в Лондон. Да, пусть трудно. Пусть невыносимо сложно, но она готова, и это все равно будет лучше, чем если бы всю жизнь она прозябала здесь. Надо только немного подождать, она верит, что там, эти дипломаты поймут ее, что визу сделают и что все будет хорошо.
А Мэри? Мэри Джейн – что с ней будет? Она чуть не покончила жизнь самоубийством. Ты что, с ума сошла? Маша? Да никогда в жизни, да. Минутная слабость. Она бы не сделала этого. А вдруг? Только ни слова об этом. Ни слова, ясно? Плевала она на предрассудки, эта девчонка, и это просто здорово. Она своего не упустит, если, конечно, хватит силы, не то что она, Ксюха. Быть другом такому человеку – почему нет? Но Маша этого не захочет, потому что ты сама все делаешь для этого. Только зачем? Сама не знаешь, да?
Ксюха отправилась к холодильнику, открыла, глубоко залезла в него в поисках чего-нибудь съестного. Нашла пончики с клубничным джемом и шоколадку. Кухня молча осудила ее за это излишество, но ей было все равно – у нее, у Ксюхи, есть абонемент в фитнес-зал, который она довольно часто посещает. Потом засунула в рот вишневую жвачку. Вкус быстро закончился, но осталось ощущение – легкое, мимолетное. «Вечер со вкусом вишневой жевачки…» - вспомнила она услышанные где-то слова. Ах, это же Мэри Джейн. Мэри Джейн.
Ксюха достала косметичку, накрасилась. Переоделась и поехала к маме.

***
Однажды Зверобой сказал мне, чтоб я «больше думала о своем будущем». А я подумала, что как тут еще больше, если и так только об этом и думаю. Знаете, он очень напоминает мне Ваньку, хотя он, Ванька, таким аскетом не был. Да и вообще он, конечно, был совсем другим, но что-то есть в них очень похожее. Зверобой – он такой, как бы это… серый кардинал, что ли. Мне так кажется, он раньше был связан с политикой, потому часто у него бывают фразы на эту тему, реплики такие. Что-то такое:
- Наверх. Карабкайся наверх. Дальше, выше. Выбери ту высоту, откуда самый красивый вид, пусть даже высокогорный воздух больно ранит легкие. Не сиди на месте. Действуй. Жизнь – в движении.
Я сама иногда думаю: зачем я прихожу к нему? Все эта тоска, черт ее подери, когда не знаешь, куда себя деть. Посидишь у него, помолчишь, услышишь его слова, и легче становится, правда. Сначала кажется, что он безумец – ну какой человек в его возрасте будет добровольным узником в собственной квартире, да? А потом подумаешь, поразмыслишь над его словами, и кажется, что это ты – беспросветная необразованность. Аскетизм привлекает. Романтика. Я всегда пытаюсь угадать, кем он был в той, прошлой жизни, когда еще гулял по улице, работал, ходил в кино… И никогда не нахожу ответа – все профессии кажутся слишком глупыми для него, мелкими. Может быть, он шпион Соединенных Штатов? Или художник? Торговец алмазами? Владелец золотых приисков? Но уж точно не какой-нибудь обычный бизнесмен или адвокат, стопудово.
- Зверобой? – пытаюсь вывести его из задумчивости.
- Ну.
- Слушай, Зверобой, а ты в Германии был?
- Нет, не был.
- А в Лондоне?
- Не был.
- А в Париже?
Упоминание о Париже произвело на него неожиданное впечатление: он поднял голову, глянул на меня так странно, глухо, жестко, снял одеяло с ног – он всегда держит их в тепле – встал, взял со столика сигару, пытался зажечь ее, и руки у него дрожали.
- Зверобой?..
- Нет. Я не был там.
Снова сел, нахлобучил эту шляпу на самые глаза.
- Почему ты никогда не снимаешь эту шляпу? – я бы не удивилась, если б у него был еще пистолет под рубашкой и сапоги со шпорами. Хотя они-то как раз у него, кажется, были.
- Незачем.
- Слушай, может, ты просто хочешь казаться героем, а? Я сейчас уйду, ты переоденешься и в – клуб, развлекаться? С банкой пива? К чему эти бутафорские штуки? – ох, как я ненавидела себя в эту минуту! Молчала бы, и все. Но нет, я еще больше распалялась:
- Кто ты, Зверобой? Иностранец? Шпион? Заморский принц? Зачем тебе такая жизнь? Ты совсем не следишь за собой. Зверобой, ну что с тобой? По ком ты так тоскуешь?
- Помолчи, пожалуйста.
- Что?
- Нога болит, помолчи.
Я от растерянности замолчала. Его тихий голос действует иногда как кувалда, я вас уверяю.
- Так ты был в Париже? – в эту минуту я рисковала потерять его общество навсегда.
- Не был, Маша, не был.
- Ну… я пойду?
- Иди.
Я уже была в коридоре, у вешалки со шляпами и плащами, когда он крикнул из темноты:
- Может, в покер?
Да, он научил меня играть в покер, представляете?
- Ставлю пятерку.
- С меня двадцатка. – Мы всегда играли на доллары. Обычно выигрывал он, но половина его прибыли неизменно оказывалась в моем кармане. Честный. Делится всегда.

***
- Доченька, здравствуй, милая! – мама встретила Ксюху как всегда, обнимая.
- Расскажи, как твои дела? – учительница… Добрая, родная мама. Она очень хочет, чтобы дочь уехала за границу, но все равно всегда расстраивается по этому поводу. Под любым предлогом хочет выдать ее замуж и приводит «маленькой Ксенечке» в пример старшего брата, Костеньку: он уже давно обзавелся семьей – прекрасной женой и девятилетней Дашенькой. Вот и сейчас, спрашивая о делах, мама имела ввиду успехи на «личном» фронте.
- Мама, все хорошо. Ты же знаешь, я всегда была послушной девочкой,- спокойно говорит Ксюха, давно поняв, что спорить бесполезно и нужно только действовать – по своему усмотрению, разумеется.
- Что? Рука и сердце какого-то прекрасного юноши уже были предложены?
- Не раз, мамуль. Как там Костя? Дашка? Маринка работает? – Маринка – это жена Костика.
- Все хорошо, Костенька звонил недавно, сказал, приедут сейчас.
- Всей семьей?
- Конечно. Ксюшенька, так расскажи, что там насчет руки и сердца? Кто он?
- Мам, я пока отложила все. Его рука оказалась слишком, м-м… волосатой, а сердце – жадным и посредственным,- говорит Ксюха, облокотившись о стену в кухню и держа перед собой тарелку с виноградом.
- Ксения, оставь свой юмор, когда с мамой разговариваешь. Я серьезно…
Серьезный по мнению Светланы Петровны и бесполезный по Ксюхиному мнению разговор прервался – спас положение звонок в дверь и радостные вопли племянницы.
- Дашка! – завопила Ксюха, растопыривая руки.
- Ксюха пришла! – визжал в свою очередь ребенок, радостно прыгая в Ксюхины объятия. – Папка, Ксюха пришла! – быстрый, энергичный ребенок со смешным вздернутым носом и светлыми волосами.
- Дашка, сколько раз объясняла: не надо говорить «папка». Папа может обидеться. – Говорила Ксения, смеясь – брат прекрасно это знал - сам же, кажется, и научил.
- Не обидится!
Константин появился в дверях – симпатичный, высокий, и с ним Марина. Все Килямовы были в сборе, намечался грандиозный семейный ужин, тем более что скоро должен был прийти с работы отец.


Глава 9
- Эй, послушай, только не говори, что тебе нравятся эти гомики из Tokio Hotel! Что? Что это с тобой? Неужели ты тоже попалась на эту удочку, Мэри Джейн? Это же сопли для малолеток! Или я ошибаюсь? – Ксюха, язвительно прищурившись, сидела у компьютера. Нет, конечно, она не ошибалась, все это было так, но… проблема в том, что они мне действительно нравятся! Нет, ну я не такая уж прямо-таки обезумевшая фанатка, скорее – так…
Конечно, мне нравится их музыка, и слова, и голос фронтмэна, одного из братьев-близнецов, их немецкая романтика, и барабанщик, и гитаристы… Но дело в том, что я никогда не смогла бы визжать от восторга, увидев их на сцене, кидать на сцену всякие записочки с придурковатыми просьбами и желаниями, никогда не стала бы вешать их плакаты у себя в комнате. Понимаете, когда я смотрю на того, кто поет – а в данном случае это Билл – мне хочется понять, что скрывается за его подведенными глазами, взглядами, песнями. По сути дела, его песни – это чувства, которые испытывают все, наверное, люди в его возрасте – любовь, и мысли о самоубийстве, и размышления о смерти, и о многих других вещах. Мне хочется понять, как он жил до того, как стал известным. Как сидел в своей комнате, делая уроки. Как смотрел телевизор. Какие книги читал, как разговаривал с братом… И знаете, он кажется мне слишком похожим не меня – но, повторяю, я никогда не стала бы кричать об этом, как фанатка. Он трогательный (это ко мне уже не относится) и – как мне показалось – слишком беспомощный. И мне хочется спасти его от меланхолии, оградить от мира, полного обезумевших фанатов, мне хочется сидеть с ним на крыше… И мы бы сидели с ним так вот, просто – разговаривая о разных вещах, и ветер уносил бы наши слова вдаль, растворяя их в воздухе ночного города. Ведь он тоже из маленького провинциального городка, правда, в Германии. Мы говорил бы с ним о жизни, и о смерти, и о том, что будет с нами там, в далеком будущем… А потом я пожала бы ему руку – как старому другу, пожелала бы удачи и вернулась бы сюда – к своим звездам и своему небу, и уже родной ветер уносил бы вдаль мои мысли. И осталась бы после этой встречи легкая грусть, потому что мы никогда не встретились бы больше. И на его концерты я бы, как и прежде, не ходила. А он, быть может, искал бы в этой безликой толпе фанаток мое лицо, а может быть, и не искал бы. И, возможно, когда-нибудь в Лондоне наши дороги пересекутся, мы узнаем друг друга, улыбнемся и… пройдем мимо. Потому что у каждого своя жизнь, и мне не очень хотелось бы стать знаменитой только из-за его рукопожатия. Да, сейчас мне нравятся их песни, у меня есть их альбом и фото на компьютере, но со временем и они перестанут нравиться мне, я уверена. Потому что все преходяще, и только люди, которые тебе дороги, могут оставаться в твоем сердце бесконечно долго. Но они и так дороги мне! Да, наверное, я всегда буду помнить о них, всегда, всегда… Как память о светлой осени в одном из лондонских парков…
- Ты что же, и вправду так думаешь? – Ксюха вытащила меня из задумчивости. Она что, читает мои мысли?!
- Да иди ты к черту! – со злостью крикнула я и услышала ее дикий хохот.
- Эй, да брось ты, зачем тебе в Англию? Не забивай голову, здесь ведь тоже неплохо!
И это говорила мне учительница английского? О чем тогда вообще может идти речь, если даже ее все здесь устраивает? И что я делаю тут? Надо уносить отсюда ноги! – и вместо этого спрашиваю:
- Как ты про Англию узнала?
- Ха, да у тебя на лице так и написано: «Заберите меня в Лондон».
- Что, правда?
- Ну разумеется. – Она снова смеялась надо мной и моими глупыми рассуждениями.
- Почему ты так реагируешь на меня, Ксень? Я вызываю отрицательные эмоции? Тогда зачем ты зовешь меня к себе, почему смеешься?
- О нет! Совсем нет! – воскликнула она, разведя ладошки в сторону, как это делают американцы. При этом во всей ее фигуре чувствовалась такая едкая насмешка, что я чуть не расхохоталась. – Вовсе нет! Мне нравится смотреть, как ты злишься, вот и все. В это время ты хотя бы оживаешь от своих глубоких мыслей и реагируешь на окружающий мир.
- От своих мыслей? – я не дала ей закончить. – У меня нет никаких мыслей!
- В этом-то и проблема, - вставила она.
- Я была бы тебе очень признательна…
- За что, интересно? – она откинулась на черное кресло, скрестила руки.
- Если бы ты стала чуть помягче.
Она рассмеялась. Глубоко, издевательски.
- Помягче? Это как? – и снова закатилась в своем дурацком смехе.
- Слушай, да, я знаю: я почти всегда говорю ерунду и подбираю неподходящие слова, а тут еще ты со своими, елки-палки…
- Ерунду ты говоришь, только когда приходишь ко мне, не так ли? А тебе у меня нравится: ну, скажи, не так, что ли? Ты несешь ерунду, которую не несла никогда в жизни – никогда и нигде. Это я так на тебя влияю. Именно поэтому я не собираюсь меняться.
М-да, очень точно подмечено. И откуда в ней столько этой… А чего – этой? Что в ней такого необычного? Понять не могу. Меня очень раздражают эти перепалки, потому что она – всегда против и всегда выигрывает. И куда девалось мое школьное якобы красноречие?
- Hey, give me, please, this copybook. – Что за дурацкая привычка вставлять в разговор английские выражения? Всегда стараюсь сделать вид, что понимаю, о чем она говорит, хотя это дикая ложь. Когда я прихожу домой, сразу лезу в англо-русский словарь.
- Что? Не знаешь, что такое copybook? Чему тебя тогда на наших курсах учат?
Дело было, конечно, не в том, что я не знала, что это за copybook такая – просто страшно злило ее превосходство.
- Слушай, зачем называть тетрадку copybook, если и так отлично, а? И вообще, нафиг ты пошла учиться на учительницу английского, если не хочешь уехать в Англию? Нафиг, скажи, пожалуйста! – от злости я слишком четко произнесла это «пожалуйста».
Она вдруг потускнела как-то, будто очень внимательно слушала, и сказала:
- Я училась на переводчика, не на учительницу. – И ушла на кухню. Я секунды три сидела, обдумывая услышанное, а потом тоже пошла за ней, гулко шлепая пятками об пол:
- Да никак я задела тебя?
- Не говори ерунды.
- Ну ведь задела, да? А чем? Чем? Неужели это так оскорбительно – быть училкой? Ну скажи! – я наслаждалась возможностью обидеть ее.
- Слушай, ты ничего не понимаешь, замолчи.
Я засмеялась – глупо, нахально засмеялась.
- Я все понимаю, Ксень! – она стояла ко мне спиной и смотрела в окно, засунув руки в карманы. Ее плечи воинственно торчали, как сабли.
- Будешь вишню? – спросила она, открывая холодильник.
- Что? – я, кажется, растерялась и прекратила смеяться.
- Я говорю: вишню хочешь?
- Э-э… Ну, давай… - она протянула мне тарелку спелой, крупной вишни, и я замолчала.
«Дура, дура, дура…» - стучало в голове.


Я набираю номер, записанный на оторванной от коробка спичек картонке.
- Бобби? Привет.
- Привет, Marriage!
- Это намек?
- Нет, сокращение: Мэри Дж.
Marriage. Свадьба. Нет, это, конечно же, не намек.
- Боб, не хочешь выпить по коктейлю?
- А коктейль какой? – дружелюбный, мягкий голос. – Кровавая Мэри? Тогда согласен. Нет, ну если эта Мэри откажется быть кровавой, я все равно согласен. А вообще я тоже хотел позвонить тебе, как раз собирался. Как насчет кино? Как у тебя дела вообще? Настроение как? – не дает слова сказать!
- Ну-у… - протягиваю я. – В кино? Кино, кино… А в кино, пожалуй, можно. Только вот если там не будет Тома Круза, ок? – я терпеть не могу Тома Круза из-за его вероломности. – И Брэда Пита, и…
- Отлично. Тебя Хью Грант устроит?
Хью Грант меня вполне устраивал.
- По рукам.
- Начало в семнадцать двадцать. В кафе до или после пойдем? Или во время?
- Лучше после, Боб.
- Понял, не дурак.
- Ну давай тогда. Пока.
- До встречи, Мари. Буду ждать.
Перед глазами стоял парень в цветной рубашке, с дредами на голове, с сигаретой в сжатых губах. От сигареты тянулся серый дым, после которого у меня в горле оставался едкий щекочущий вкус. Марихуана. Похоже, у них это серьезно. В таком случае у меня вопрос: зачем я звонила ему? Не могла не позвонить. Еще ничего не ясно, и наша первая встреча оборвалась на полуслове. Да, на полуслове… И к тому же, может быть, ему нужна помощь? Может быть, у него на душе скребут кошки, и скверно, и плохо?
В пять семнадцать я подходила к кинотеатру. Где Боб? Цветастая рубашка сразу бросается в глаза, ее нельзя не заметить. Но Боба не было! В чем дело? До начала три минуты! Немногочисленный народ гуляет тут же, но все уже, наверное, в зале… Оглядываюсь, ищу глазами…
От стены чуть поодаль отрывается незнакомая фигура и направляется ко мне. Его руки засунуты в карманы, лица еще не видно. Он идет походкой вполне уверенного в себе человека. Коренастый, крепкий. Абсолютно черная фигура – спиной к солнцу… Приближается. Я прищуриваюсь: черные выглаженные брюки, безупречная черная рубашка с короткими рукавами, красный узенький галстук. Темный волос гладко падает на плечи. Он снимает черные очки, улыбается спрятанной в модно выбритой бороде улыбкой.
- Боб?..
- Здравствуйте, Мари. Рад видеть вас. Ну что, мы идем? – он, все так же чуть улыбаясь, сгибает руку, чуть наклоняется (он немного выше меня). Я беру его под руку и мы идем в кино – я, недоуменно поглядывая на него и в тайне радуясь этой перемене, он – радостно улыбаясь произведенному впечатлению.
И все-таки меня интересовал один вопрос, который я сразу же решила задать, чтобы не мучаться:
- А где же дреды, Боб?
- Ловкость рук…
- И все?
- А что еще нужно?
- И никакого мошенничества?
- Абсолютно.

Весь фильм я пыталась понять, что-то решить для себя. Я была удивлена. Мне было плохо. Мне было радостно и легко. Человек из прошлого… А разве прошлое – это всегда плохо? Прошлое – это я, я вся – целиком и полностью… Это мои мысли и мечты, это мои вопросы и полученные на них ответы. Его, Ванькины ответы. Но ведь это не Ванька. Я хотела найти в нем Ванькины черты, Ванькины взгляды. Но они же не братья по крови, в конце концов! Думаешь, он не понимает, что ты сравниваешь его с тем, другим, смотришь на него и представляешь на его месте другого человека? Нет… С ним самим было просто хорошо – спокойно и свободно, с ним, и ни с кем другим.
И за весь вечер – ни слова о Ваньке. Не знаю, может быть, мы оба понимали, что не надо о нем говорить, что у каждого из нас до сих пор – боль и неутихающее чувство вины… И весь вечер – неотрывно следящий за мной взгляд блестящих темных глаз… Он думал, я не замечу.

***
- Ксюш…
- Да?
- А что правда было бы, если б ты в тот день не оказалась в том районе?
- Что было бы с тобой? Ну, я же говорю, тебя увидела бы милиция, которая всегда всех бережет, или тебя увидел бы кто-нибудь другой, жадный до чужих вещей…
- Да нет, не со мной. Вообще?
- Вообще?
- Ну да.
- Ничего бы не было.
- Совсем ничего?
- Да, не было бы ничего.
- «Не было бы ничего»? Или ничего не было бы?
- Не было бы ничего, понимаешь?
Так ли я поняла ее? Она действительно хотела сказать, что не было бы ничего? Значит, она вовсе не против меня?
- Ксень…
- Чего? – она на балконе листала журнал, я сидела у компьютера.
- Да так… Клевая ты, Ксенька.
- Вот как? Что с тобой случилось?
- Со мной? Ничего.
- Да? – она даже высунулась сюда, в комнату, и с интересом поглядев на меня, пробормотала:
- Мир рушится…
Тихое течение времени… Нет, его здесь определенно не было. Мы просто сидели – даже в разных комнатах, и было хорошо, клево. Неужели один человек может так все изменить в жизни другого? Не знаю.
- Ладно, Ксюх, я пойду.
- Куда же это, интересно?
- А тебе какая забота?
- Да иди, я держу, что ли?
- Домой пойду.
- Ну-ну.
- Честное пионерское!
- А как же тот клуб? И эти твои приятели, с которыми ты так хорошо проводишь время – Катя, Глеб?
- Плевать хотела!
- А что так?
Не могла же я сказать ей, что с ними только в «Дым» и можно ходить.
- Да-а… Пока, Ксень.
- Good bye, Мэри… Джейн.
Я закрыла дверь, спустилась на один пролет, остановилась. Как же все сложно. Я не могу объяснить это. Совсем не могу.

Глава 10
Этот день станет днем, когда я начну курить. Действительно, ну сколько можно заглядывать на прилавки с сигаретами? Бояться, что не продадут, ведь я для этого еще как бы маленькая. Вот уже несколько дней подряд хожу и высматриваю. Какую марку. В каком магазине. Делаю вид, что выбираю кашу или минералку, потому что иногда сигареты находятся рядом с ними. Стала совсем как преступник – оглядываюсь, маскируюсь. Хотя для чего? Чего я боюсь, ведь это в конечно итоге мое дело. Не знаю. Не знаю, не знаю, черт!
- П-простите, вы не знаете, вот эти, которые слева от вас – они с фильтром? Сказали м-м-м… купить какие-то такие, из головы вылетело название… - а сама в это время упорно краснею и чувствую, как большая мокрая капля катится от виска по щеке, и дальше – на шею, за воротник.
- Вот эти? – молоденькая продавщица рада мне помочь. Ну действительно, разве ребенок с такими невинными глазами может курить? Нет, конечно, нет – девочку просто попросили – родители или еще кто-нибудь. Бабушка, например. – Да, они с фильтром. Сейчас все, кажется, с фильтром идут. Даже самые дешевые, а эти – дорогие (я выбрала довольно дорогую марку, чтобы – глупо – не испортить впечатления). – Будете брать? – спрашивает она меня, улыбаясь. А мой взгляд падает на вездесущую табличку «Табачные изделия не продаются лицам, не достигшим 18-ти лет», и я, зачем-то несколько раз кивнув головой и судорожно зачерпнув воздух, бормочу:
- Да, конечно, раз попросили…
Получаю сдачу, говорю «спасибо», дрожащей рукой кладу пачку сигарет в дамскую сумочку, открываю дверь и понимаю: вот оно, ощущение свободы и счастья! Ветер дует в лицо, и я жадно дышу… Сделано. Такая красивая, блестящая, стильная пачка сигарет.
Я? Я курю? Нет, это было так дико, так непохоже на правду! Меня разобрал смех – эх вы, те, которые не продают табачные изделия лицам, не достигшим восемнадцати лет! Куда вы смотрите? Обмануть вас оказалось проще простого, ха! Целый день я носила сигареты с собой, и мне постоянно казалось, что все чувствуют запах табака, знают, что я хочу сделать. Типичный синдром шизофреника. Я же хотела дождаться вечера, когда станет прохладнее, потому что курить в такое пекло не хотелось даже мне.
…Чиркаю спичкой, сигарету держу в руках, пытаюсь зажечь. Ветер. Отворачиваюсь, снова попытка – и снова порыв гасит только что вспыхнувший огонь. Я жду, пока пройдут показавшиеся за деревьями прохожие. Наконец зажигаю, втягиваю носом дым, но все держу ее в руке, не подношу ко рту. А сердце бешено колотится. Страшно.
Наслаждаюсь чувством всемогущества, эйфория течет по жилам. Так хотелось стать другой, той, кто курит, человеком-романтиком. Человеком из толпы? Отгоняю эту бестолковую мысль, зажимаю сигарету губами, чуть вдыхаю… Ничего. Ничего не чувствую. Еще совсем чуть-чуть – вдох. Ничего. Пусто и по-прежнему страшно. Снова вдыхаю этот дым, кидаю сигарету на землю, втаптываю в асфальт кроссовками. Только противный вкус табака во рту и ощущение, что я нарушила что-то святое, какой-то сильный запрет, что не выдержала. И все-таки весело – не поддалась. Я, оглянувшись, выплюнула эту грязную слюну с грубым запахом никотина. Пачку сигарет и спички выкинула в урну. И было грустно - этот день стал днем, когда я начала и бросила курить.
А потом я стояла под душем, и было так чертовски хреново, так дурно. Мне хотелось к Ксюхе – дерзкой, резкой, с ней точно не будет плохо. Пусть что угодно – к Ксюхе, к Ксюхе! Ну позвони же, черт подери! Чего тебе стоит – поднять трубку и просто позвонить, Ксень?
Я сжимала и разжимала кулаки, не в силах преодолеть себя и тоже – всего лишь позвонить. Преодолеть гордость, потому что я чувствовала, что она сильнее меня, несмотря ни на что. Я слабее… Я – слабее?! Да черта с два! Я выключаю воду, одеваюсь, выхожу на улицу. Улица Киндсфатера, дом 32, пожалуйста.

- Послушай, я имею право на свою любимую музыку. Я же не имею ничего против того, что ты слушаешь своего HIMа. – Уже через несколько минут я сидела на ее диване, мы пили апельсиновый сок и продолжали незаконченный разговор о группах.
- Моего HIMа? – она смеялась. – Да нет, не мой он.
- Или вот это,- я смотрела на стопки ее дисков, пытаясь отыскать что-нибудь этакое.
- Вот! Это. «Американский поп 90-х». Скажешь, это твоя бабушка слушает?
- Оставь в покое мою бабушку, будь добра. Образованный современный человек должен знать и такие вещи. Культура предков – о ней не стоит забывать.
- Ты говоришь о культуре… Тогда откуда у тебя эта татуировка? – у нее на ноге звездочка – там, куда носки надевают.
- А это тоже часть культуры.
- Тоже предков?
- Для тебя – да.
- А чё это для меня – да?
- Ну ты же еще на горшке сидела в то время, когда я эту тату сделала…
- Слушай, помолчи, а!
- Что? Тебя так расстраивают физиологические потребности человека?
Я на нее поглядела как Ленин на буржуазию и брякнула:
- Нет, но просто в детском возрасте они более заметны… м-м-м… по причине несвоевременного прибытия в этот мир.
Ксюха отвернулась, пряча усмешку, и потом сказала:
- Пойдем в театр?
- Ну ни фига себе!
- Держи свою ботанику за зубами.
- Какую ботанику?
- Не важно. Продолжай.
- Кажется, это ты начала.
- Я начала, ну а ты продолжай.
- Да чё ты со своей ботаникой!
- Ну, фиги – это же фрукт, значит, ботаника.
- А-а-а… Острый юмор…- бормочу я.
- Так ты пойдешь в театр?
- Пойду. – Тем более что я не была там восемь тысяч лет. Но было необходимо сделать вид, что мне не слишком-то туда хочется.
- Или не пойдешь?
- Пойду.
- Или пойдешь? Или все-таки пойдешь? А может быть, не пойдешь? Так пойдешь или не пойдешь?
- Да пойду! – заорала я и с визгом кинула в нее подушку. Ксюха захохотала. И я, признаться, тоже.

Мы взяли билеты в самый последний ряд, и над нами был партер, а народу было совсем немного. Конечно, с последнего ряда не было видно совершенно ничего, да и, судя по всему, спектакль был дурацким. Там кто-то выстрелил из пистолета, и от этого повисла над сиденьями густая белая дымка; смешиваясь с запахом сигарет – там все курили – она давала такую вонь, что хотелось чихнуть.
- Чего ты хочешь, кроме того, чтоб уехать в Англию? - шепотом спросила Ксюха.
- Изменить мир,- ответила я, не задумываясь.
Она снова улыбнулась, но что-то промелькнуло в ее глазах такое, чего я еще никогда не видела. Внимательное, пронзительное. Ксюха смотрела на сцену, но, я думаю, она не видела, что там происходит. Потом, заметив, что я наблюдаю за ней, она стряхнула с себя это новое выражение и снова надела прежнюю маску язвительности. Впрочем, я не была до конца уверена, что из этих двух лиц маска. Вкус табака исчезал, сменяясь сладостью вишневой жевачки. Было тревожно и вместе с тем как-то радостно, ведь Ксюха была рядом, и значит, не могло быть чего-то плохого и тоскливого – такого, от чего хотелось застрелиться. Правда.

***
Я сижу на старом диване из черной кожи, а Зверобой на кухне – это удивило меня сильнее, чем что-либо. Он так и сказал: «Я пошел есть. Будешь?» Я крикнула: «Нет, спасибо!», потому что не хотелось и потому что увидела на подоконнике спрятанный за шторой альбом с фотографиями. Я, глянув назад, как преступник, прокралась к этому извечному месту, где сидит Зверобой. Открыла старую обложку. На меня радостно глядит улыбчивый мальчуган лет четырех. Черно-белые фото…Семья: мама, папа, этот мальчишка и еще один, помладше, но сильно похожий на него. Потом этот паренек в пионерском галстуке, в белой рубашке, среди толпы таких же, одинаковых школьников. Потом – он же, но только лохматый и отчего-то, кажется, злой. Студент: симпатичный парень с длинными волосами. Отчего сейчас он такой? Загадка, не дающая мне покоя. Я положила альбом на место, прикрыла шторой, заглянула на кухню.
- Зверобой,- говорю я. – Расскажи о себе.
Он глянул на меня так мрачно, исподлобья, но я не испугалась, мне даже страшно не стало, потому что он и мухи не обидит, я знаю. Я прихожу обычно и делаю это за него, чтоб они ему не мешали думать, эти мухи.
- Нет.
- Почему, Зверобой?
- Не надо.
Ладно, не будем. Тем более что он решил приготовить кашу, и снова задумался, так что она чуть не подгорела. Пришлось спасать ее, чтобы этот странный человек не остался без обеда.

«Killing loneliness»… - и HIM в плейлисте. Убить одиночество в себе самой – вот что было сложнее всего. Я не могла – меня тошнило от всего, что я видела вокруг. Я думала: если я умру сейчас, что останется после меня? Ведь никто не знает, что я на самом деле, чего я хочу и что люблю. Никто! Останется только любимая игрушечная собака, книги и еще, пожалуй, чуть слышимый аромат туалетной воды в шкафу, где висит одежда. А что, если после меня будет еще кто-то – брат или сестра? Что они будут знать обо мне? Ровным счетом ничего. Они будут правы, если возненавидят свою старшую сестру, потому что родители всегда будут сравнивать их со мной, я знаю. Я бы тоже ненавидела себя, наверное.
Лондон. Осень в Соединенном Королевстве. Моя любимая, моя горькая осень… Я умру вместе с ней, когда придет зима, и снова начну жить, когда почувствую ее приближение…
…А вы пробовали эти маленькие apples, которые становятся вкусными, когда ударяют морозы, - вкусными и терпко-сладкими, с мгновенной горечью? Их еще снегири едят…
Да, тогда уже была осень - тогда, много лет назад… Я хотела ему сказать… много слов… Кто-то подошел к телефону и спросил: «А вы что, ничего не знаете?..» У меня в тот момент все, все оборвалось, сломалось, умерло… Страшно вспоминать. День, когда он исчез. Много человек пришло, в основном его друзья, приятели, которых ненавидели бабки из соседних подъездов. И они тоже были, эти старухи, несколько штук, чтоб им пусто было! А потом, после всего этого, одна другой говорит: «Да,- говорит,- Ванечку, конечно, жалко (а сама всегда на него больше всех и орала),- но этого же стоило ожидать! Как он на своем мотоцикле ездил-то, а! Я ж его предупреждала, а он, знай, отмахивался!» Я тогда посмотрела на нее, подняла воротник у плаща и пошла к ним, к этим дрянным сволочам:
- Эй ты, старуха! Ну и сволочь же вы,- говорю,- да вы ему слова доброго не сказали, когда ему этого так не хватало, а потом бы только попробовали со своим добром, он бы вас так далеко послал, что вы бы ни в жизни туда не дошли! – я кричу, и слезы, черт бы их побрал. – Это из-за вас он!.. И только попробуйте еще слово сказать про него, да вы недостойны даже имя его произносить!.. – Я что-то еще тогда кричала, но подошли ребята, взяли меня за руки, стали успокаивать, увели от этих старух…

Глава 11
Я иду на улицу, и вокруг – все как обычно: киоск с бутербродами, неподалеку от него газетный ларек, рядом с ними – «Лицензионные диски», тоже ларек, только сомневаюсь, что там именно такие диски, сильно сомневаюсь. Это помещение очень напоминает квартиры рок-музыкантов в девяностые – густой белый дым сигарет, постоянно какие-то непонятные личности крутятся, приглушенно-громкая музыка из спрятанных под прилавок колонок. И вообще, повсюду все еще очень много предметов и вещей, которые напоминают о той эпохе… Иногда это хорошо, потому люди не забывают о том, что можно отстаивать свои интересы. Но иногда – не очень. До сих пор ржавые железные вывески: «Кассеты на прокат», «Парикмахерская»; обсыпавшиеся ступени на закрытом сто лет магазине… Порой кажется, что эти следы той эпохи никогда не сотрутся, навсегда останутся в памяти.
Я вышла на улицу, и вдруг начался такой ливень! Настоящий летний ливень с молнией, прорезающей небо, громом. Ливень, когда все куда-то бегут, открывают зонтики, звонят кому-то по мобильным, закрывают руками голову, будто так их волосы не намокнут. Я встала под дерево, вдыхая свежий воздух, и так вдруг отчетливо проступил сквозь все другие уличные запахи аромат роз! Я закрыла глаза, и мне представилось море этих роскошных цветов: огромное поле красных, розовых, белых роз… Я разбегаюсь и прыгаю в этот одурманивающий аромат… Потом открываю глаза и вижу, что рядом стоит мужчина и держит в руках огромный букет. Я загляделась на цветы, а он заметил, что мне интересно, улыбнулся. На нем был тонкий серо-голубой костюм, белая рубашка и шляпа в тон костюму. На ногах – начищенные белые ботинки.
- Нравится? – кивнул он на розы такого вкусного, нежного кремового цвета.
- Да,- зачарованно протягиваю я.
- Как думаешь, ей понравится? – он будто бы и впрямь не знает, понравится ей или нет.
- Кому угодно такой букет понравится.
- Думаешь? – я утвердительно кивнула.
Дождь закончился, и этот славный джентльмен, прощально коснувшись пальцами шляпы и снова улыбнувшись, пошел дальше.
Какая романтика, подумать только! А я и не знала, что в обычном мире еще остались такие герои романов. Ему бы еще тросточку и белую лошадь, или «Роллс-ройс» пятидесятых. Было бы здорово.

Но все-таки был конец июля, и после «непогоды» снова нещадно палило солнце. Все истинно желали этого дождя и спасительного ветра, и вот они, наконец, посетили наш маленький провинциальный город с пятью кинотеатрами, кучей больниц (а как же иначе!), ночных клубов, двумя психлечебницами и пятьюстами тысячами пофигистов. Тысяч сто из которых непофигистов и человек пятьсот (максимум – тысяча) интересных, необычных. Только где они ходят, эти необычные? Интересно…
По всем законам подлости я шла именно по той улице в тот вечер и встретила их. Ну, знаете, тех, которые в школе ржут как сумасшедшие, когда видят тебя, которые говорят о гадости за твоей спиной, которые дымят в школьном туалете дешевыми сигаретами, не пользуются туалетной водой (или пользуются, но такой, что уж лучше бы не пользовались), словом, гопники – только женского рода. Бог мой, я их на дух не переношу! Кажется, что если они смеются, так обязательно если с тобой что-то не так, потому что глядят еще так пристально, издевательски. Я обычно молчу, сдерживаюсь, но тут… было такое ощущение, что мне хотелось только драться, я, как самое низменное животное, видела их как единственную цель… Драться, совершенно не боясь за свою сохранность, не падая в обморок при виде своей же крови, - только драться. С ними, понимаете? Это ужасное состояние, стопудово. Я поняла совсем четко в эти минуты, пока приближалась к ним: нельзя больше терпеть, нельзя ждать, иначе потом будет еще хуже, потом все перерастет в укоренившуюся ненависть… В голове как механизмы часов щелкнули картинки последствий, но я отбросила их, потому что стало по-настоящему плевать. Я ускорила шаг, и ноги стали словно железные. Руки противно дрожали, но я видела цель – они были вдвоем, эти персонажи недетской сказки, ха… Даже чем-то похожие друг на друга; я подумала, что, может быть, они сестры. Я подхожу к ним, здороваюсь (чтобы они увидели меня и поняли, кто перед ними, не могла же я нападать со спины), и – по плечу одной железным кулаком. Второй – тоже по плечу; недоумение, потом – нагибаюсь, уходя от удара. Они быстро просекли, в чем дело, четыре кулака – в меня, я снова по плечам (в лицо я бить боялась, честно), потом я упала на асфальт… Чувствую острую боль, с трудом поднимаюсь, снова – кулаками, сандалями…
Я до сих пор помню это чувство невообразимой злости, ярости, смешанных со страхом – нет, не крови, - страхом проиграть, сдаться, не выдержать. Я даже не помню, как все закончилось, мне было жутко плохо, мне было больно. Я чувствовала: течет кровь из разбитой губы, кулаки жгло, и всё разъедала безобразная, противная, едкая, поглощающая дрожь…
Когда все закончилось, и я лежала на холодной траве, и никого рядом не было, слезы текли по моим щекам – горячие слезы, я не стеснялась их, и тихо, бесшумно плакала. И еще, наверное, тихо поскуливала – как собака…
Я пошла к Ксюхе. Я хотела проверить, что будет, хотя, конечно, понимала, что поступлю по-свински, но время для раздумий было неподходящим, и я поддалась этому мгновенному порыву. Футболка была грязной, и джинсы тоже, и на коленке было порвано. Ну и черт с ним!
Поднимаюсь по лестнице дома номер 32 по улице Киндсфатера. Может быть, в последний раз. Зачем я это делаю, на что рассчитываю? Ладно, хотя бы умоюсь. А ноги сами идут туда. Все поставить на кон, карты на стол, лицом к лицу: что ты за человек, Ксения? Что она сделает, что скажет? Плевать, пусть хоть ничего не говорит. Я уйду, и все. А что? Мое право.
…Когда она открыла дверь и окинула меня взглядом, я поняла – я очень многое в тот миг о ней поняла. Несколько секунд мы стояли словно по разные стороны баррикад, глядели друг на друга, будто пытаясь что-то решить для себя, понять что-то такое, чего раньше понять было нельзя… а потом Ксенька втолкнула меня в квартиру, закрыла дверь, и, схватив за плечи, начала трясти и говорить, и что-то спрашивать… Все это произошло так стремительно и быстро… Я поняла, что ошибалась насчет нее. Не такая она…
- Что с тобой случилось? Что произошло? Кто это сделал? – она потащила меня в ванную, я на ходу скинула сандалии, она включила холодную воду, я умывала лицо, она побежала за полотенцем, и все так быстро… И потом – красные маленькие капли крови на белом полотенце, и запах спирта на ссадинах. Я видела слезы в ее глазах, да-да, слезы! Я была ошеломлена и не сказала ни слова за все это время, пытаясь сравнить два этих человека, но не могла. Она прижала меня к себе, и что-то говорила, тихо, испуганно:
- Котенок! Котенок! Прости меня. Пожалуйста, прости! Я никогда, никогда больше… Мэри Джейн, не бойся. Если эти сволочи снова попадутся на твоем пути, говори мне, ладно? Помни всегда об одном: несмотря ни на что, у тебя есть друг, слышишь? И это – я. Слышишь, Маша?
В то мгновение я ощутила такое небывалое тепло и защиту и поняла, что я не одна в этом огромном и холодном мире. Впервые поняла, что есть тот, кто может принять меня такой, какая я есть на самом деле. Никто из взрослых никогда не был мне другом – настоящим другом, верите? А она стала. Так внезапно, стала. Кажется, слезы снова текли по щекам, и второй раз за этот час я не стеснялась их, мне все еще было больно и кулаки жгло, но я уткнулась в плечо родного мне человека, вдыхала аромат сухих цветов и диких ягод и была счастлива. «Иначе и не надо. Иначе – зря» - вспомнила я Ванькины слова и подумала, что иначе и не смогу. Драться за счастье и свободу – вот оно… счастье…

Глава 12
Мой осенний Лондон… Холодное утро, когда люди, выходя из своих иномарок, поднимают воротники плащей, глубже закутываются в тоненькие вязаные шарфики… Ароматы DKNY повсюду, DKNY и есть Лондон для меня… Donna Karan New York… Осенний Бостон… Чужие земли не дают мне покоя, бередят, черт возьми, сердце. Терпкая горечь желто-красных листьев на мокром асфальте… Слегка небритые молодые люди с взъерошенными от ветра волосами, похожие на Бэкхэма… дорогая небрежная одежда, точеные серебристые часы, шляпа… черные перчатки и начищенные сапоги. Лондон. City. Big, beautiful city… with fresh breath of bridges and heavy-green grass… *
Rain is in my autumn. Wings of newspapers… «The Guardian» and «The Times» are in small shop. И повсюду – мягкая музыка English Language. **

*Город. Большой, прекрасный город… со свежим дыханием мостов и темно-зеленой травы…
**Дождь в моей осени. Крылья газет… «The Guardian» and «The Times» в маленьком магазине. … Английского языка.

***
По тротуару идет, чуть хромая, молодой человек в светло-коричневой куртке и такого же цвета брюках. Брюки какие-то охотничьи, что ли? Или американские? Они заправлены в кожаные сапоги. На лице мужчины трехдневная щетина.
Он направляется в банк. Там, меняя доллары на рубли, одним локтем облокотившись на полку, глядит по сторонам. Взгляд – глубокий, странный, изголодавшийся по лицам и впечатлениям, будто старается охватить все предметы сразу. Глаза темные – зеленые или карие.
Идет по проспекту. Смотрит в небо, щурится от яркого солнца, подставляет лицо ветру. Задирает голову и любуется новыми зданиями, вывесками, машинами. Стук сапог по сухому асфальту. Клумба с красными, белыми, желтыми цветами. Втягивает носом воздух.

***
Я иду, и мне хочется вырвать из себя менталитет. Взять руками, и выдрать – с корнем, окончательно, навсегда. Как бы ни говорили, а менталитет – ужасная вещь. Это то, что достается человеку от предков, от всего народа, да-да. И это чувство – повиновения и преклонения – это все вышло оттуда, из истории: сначала монголо-татарское иго, потом – коммунисты…
Иногда мне хочется умереть, иногда – жить. Все слишком сложно. Все ужасно сложно. Но мой менталитет, наверное, все-таки претерпевает некоторые изменения, довольно, я думаю, странные изменения… Например, в магазине я люблю покупать аристократические вещи вроде немолотого кофе (в зернах), дорогие конфеты… французский хлеб… финскую сметану, сыр с огромными дырками, настоящий сыр… Хотя что плохого в том, если бы я купила, скажем, наш, русский хлеб? Не знаю. Но это так. Хотя, может быть, это вовсе не менталитет, а просто моя ханжеская, лицемерная сущность.
А когда я умру, то пусть в день X не будет этой мрачной музыки, хорошо? Пусть играют, например, Backstreet Boys или Rixanna, а то мне станет так грустно, что я расплачусь, а всем станет страшно, так что пусть они или кто-нибудь другой, но только чтобы не мрачно, ладно?
- Ксень, а иногда мне кажется, что я хочу стать учителем. Нет, вернее, преподавателем, - говорю я как-то Ксении, а мы в это время сидим на балконе. – В Сорбонне, например. И это ощущение постоянного присутствия Парижа, города, который многое изменил во всеобщем устройстве мира – мне кажется, это делает человека более стойким и красивым. Не находишь? Или где-нибудь в Швейцарии или Монако, на мосту через старую реку, иметь свою лавку, скажем, ювелирную, и самой делать украшения? Или сделать в каком-нибудь графстве - Гемпшир или Йоркшир - такое, знаешь, подобие библиотеки, но чтобы можно было, читая книгу, заказать себе что-нибудь выпить или съесть. Чтобы стены там были из темного дерева, чтобы библиотекарь был наполовину официантом и лишь наполовину – библиотекарем?.. Чтобы вдоль стен были стеллажи с книгами величайших мировых писателей, пусть даже неизвестных, но такое, чтоб задевало за душу, а? Чтобы там можно было получить ответы на все вопросы, можно было бы сидеть и думать, сколько вздумается, о смысле жизни. И чтобы какой-нибудь маленький мальчик или девочка, приходившие сюда множество раз на протяжении всего своего взросления и ставшие потом знаменитыми личностями, смогли бы сказать, что они были воспитаны на культуре, которую пыталась создать русская девчонка здесь, в Англии, и которая так и не смогла найти ее там, в России?.. Я верю, что сила – она вот здесь, в этих руках,- я показала ладони. У меня в это время даже слезы появились на глазах, от этой небывалой силы. – И все это я могу сделать. Только бы не потерять это ощущение всемогущества и власти над своей жизнью, да, Ксень? Я верю, что я живу не для того чтобы работать в этих нудных офисах, иметь машину, дом, отпуск один раз в год, потом – мужа и детей, а потом – внуков и вязаные носки… Может быть, если я хочу, мне стоит попытаться осуществить мою мечту как-то изменить запрограммированное всякими нормами и устоями существование?.. А?..
Ксюха слушала…
- Да,- чуть ли не закричала она. – Да! Сделай все, чтобы стать другой, сделай все, что в твоих силах, все, выгрызай свое счастье! Мэри Джейн, ты станешь тем, кем хочешь, и не будешь жалеть о своей жизни. Во всяком случае, потом ты сможешь сказать себе, что сделала все, что могла! – она дрожащей рукой провела по взмокшему лбу. – Ты знаешь все, что ты хочешь, потому что это росло вместе с тобой. Это твоя суть. Призвание – в тебе самой, в твоем сердце. Нужно только прислушаться и понять: что? Что ты хочешь делать каждый день твоей жизни? Что ты любишь? У тебя еще много времени до начала одиннадцатого класса, почти полтора месяца. Не волнуйся и не спеши, главное – не ошибиться. О Господи, пусть тебе сопутствует удача, мой друг.

***
- Мари! Приходи. Я жду тебя. – Раздается в трубке голос Зверобоя.
Через час я уже у него. Испуганная – вдруг что-то случилось?
- Значит, давай знакомиться. Меня зовут Никита,- он, широко улыбаясь, протягивает мне руку. Показывает на кухню: проходи, присаживайся. На нем темно-красная футболка и джинсы. Бог мой, я не знала что и думать!
- Никита? Какое красивое имя. Ник. Николя.
- Ага, Соркази. – Он улыбается, он рад меня видеть, гостеприимный хозяин.
- Мари, я… Давай расскажу по порядку, чтобы не было недоразумений,- мы сидим за столом на маленькой кухне.
- Я любил одну девушку,- начинает он. – Очень сильно любил, теперь уж нечего скрывать. Ее имя Тоня, она младше меня года на четыре. Как-то раз, еще в прошлой жизни,- он отмахнулся,- к нам в город приехал столичный театр или что-то в этом духе. Она танцевала там. Я не могу назвать тебе ни танца, ни чего другого – я не сведущ в этом, но… Она поразила меня – яркая, красивая, в этом своем костюме. Самое главное – необычная, не похожая ни на кого,- он нервно теребит край желтой салфетки. - Я не видел подобных ей никогда - ни до, ни после. Мы познакомились сразу после концерта. Но три дня пролетели, и ей надо было возвращаться в Москву. Я не мог поехать с ней – тогда я был аптекарем, всего лишь аптекарем. Так вот… В тот день я поклялся себе, что стану лучшим, стану достойным ее. Не знаю, стал ли, но через некоторое время у меня появился свой бизнес – сначала мне удалось открыть одну аптеку, потом, немного спустя, другую, и вскоре я открывал уже пятую аптеку в нашем городе. Ты же знаешь, что здоровье у людей ни к черту, и мои лекарства оказались кстати. Я стал состоятельным человеком, можно сказать, завидным женихом… Но мне была нужна только она, Тоня. Да, мы созванивались три или четыре раза за все это время. Я пытался звонить чаще, но она не отвечала, а потом ее след и вовсе пропал. Тогда я сказал себе, что разыщу ее во что бы то ни стало. Но потом… я связался (с большим трудом) с их театром, и мне сказали, что она, моя Тоня, вышла замуж и уехала в Париж. Дали номер ее подруги, которая тоже танцевала в этой труппе, и через нее мне удалось получить ее адрес. Но к чему все было, если она вышла замуж? У нее была дочь, об этом тоже сказала ее подруга, Ирина. Нет, я не пытался покончить с собой – я действительно попал в аварию. С тех пор – он кивнул на ногу,- и хромаю. Хотя мысли об этом были. Потом, ты знаешь об этом, два года полного одиночества… Я продал свои аптеки, перестал чего-либо хотеть от жизни – все, чего я хотел, я потерял. А сейчас – да, сейчас я уезжаю. Плевать, что она замужем. Я еду к ней в Париж. Если она все еще любит меня, я сделаю все, чтобы мы были вместе. Если же нет, что ж… По крайней мере, я смогу сказать себе, что пытался добиться своего счастья. – Никита замолчал. Стало тихо. - Мари, Мари… Спасибо тебе за то, что приходила ко мне. Спасибо тебе. – Он положил руку мне на плечо. – Спасибо. Я хочу жить и сделаю для этого все, что смогу. Иногда надо брать судьбу в свои руки.
-Удачи тебе, Никита,- говорю я, совершенно ошеломленная услышанным и скоростью случившейся перемены. Никак не могла поверить в то, что услышала, потому что это слишком нереально – столичный театр, романтика танца и эта загадочная танцовщица… А вы говорите, провинциальный город…
Никита уехал уже вечером.

Глава 13
- Ксюха.
- Что тебе?
- Ксюх, а вот… как ты думаешь, вот…ну, словом э-э-э…, блин, ну те ли мы, кто мы есть на самом деле?
Дома я пыталась перевести трек Green Day «Are we the waiting», и сильно задумалась по этому поводу.
Она усмехнулась:
- Всё сразу.
Ксюха ходила по комнате, пытаясь найти что-нибудь подходящее из одежды – мы собирались пойти в кафе, вернее, в кофейню, я вам о ней уже рассказывала. Я сидела на диване, поджав под себя ноги.
- Ксюх, а кто твои родители?
- Родители? Well… My mum work in a school, she is a teacher. Father is an engineer. I was born in this town and all my life is here. Do you understand me? – По-английски она говорит очень быстро, но почти всегда только те фразы, которые я смогла бы понять. Ну да, ее мама работает в школе, а папа – инженер. Она родилась в этом городе, и вся ее жизнь здесь.
Здесь.
- А сейчас они на пенсии?
- Нет, ну что ты! Маме только пятьдесят, а папа на пять лет старше.
- А почему тебе…
- У меня есть еще старший брат.
- А-а…
- Он художник.
- Ух ты ж!
- Преподает в художественном училище,- она чего-то искала на полках с книгами. Одна из них завалилась на пол с ужасным грохотом. - Маш… а ты хотела бы жить вечно? – спросила вдруг Ксюха, поднимая книгу.
- Н-нет. Думаю, нет.
- Почему?
- Потому что рядом не будет дорогих мне людей,- сказала я. - Я хотела бы умереть раньше тех, кто будет меня любить (если такие вообще будут), иначе я снова останусь одна. Я не хочу этого. Я хотела бы сделать то, что посчитаю нужным – я имею ввиду то, что называют предназначением, найти себя – бла-бла-бла – и потом умереть, чтобы мной кто-нибудь гордился.
- Кто?
- Ну… ты, например.
- Да что ты городишь, черт тебя подери!
- Да нет, я не о том. Даже если я стану той, кого будут ненавидеть многие люди, ну, скажем, революционером, да? Подожди, я же к примеру говорю! – она уже грозно сдвинула брови, мол, не говори ерунды. – То кому-то я принесу пользу, а кто-то все равно будет меня ненавидеть. Понимаешь? Да взять любую другую профессию – там может быть то же самое, ведь так? Я согласна, чтобы там кто-то ненавидел меня, если здесь, дома, мои близкие и друзья будут уважать меня и самое главное – принимать такой, какая я… ну, на самом деле. Если этого нет, человек постепенно черствеет, умирает внутри. Но в том-то и дело, я думаю, что со мной так и будет, понимаешь?
Ксенька смотрела на меня так, будто хотела добраться до самой сути, елки-палки.
- Что ты так смотришь на меня? Ксюх!
- Да ничего. Просто хочется понять.
- Что понять?
- Какая ты.
- А ты еще не поняла?
- Ну почему? Ты интересный человек, Мэри Джейн. Сложный.
- Ну хватит уже говорить,- я спрыгнула с дивана. – Ты уже собралась? Пойдем.
Через полчаса мы сидели с ней в кофейне с итальянским интерьером. Нет, я вовсе не хочу сказать, что итальянский интерьер сидел вместе с нами за одним столиком – он, скорее, был вокруг. Передо мной стояла тарелка с тирамису и кружка двойного cappuccino, Ксюха заказала кусок черешневого торта и что-то вроде холодного чая с плавающими по всему прозрачному стакану листьями. Мы сидели на мягких зеленых диванчиках, играла музыка и чувствовался сигаретный запах из соседнего зала для курящих.
- Люблю это место,- говорит Ксюха и съедает кусочек торта. – Часто бываю здесь. Хорошо, зарплата позволяет, а если бы пошла в школу, черта с два было бы чего.
- А эти курсы – они довольно престижные, да? - спрашиваю я, делая огромный глоток кофе и обжигая глотку. Начинаю кашлять, она хлопает меня по спине.
- Не спеши, my friend. Да, они популярны в городе. Но, ты знаешь, что меня отталкивает? Там учится много детей так называемой бизнес-элиты – деньги есть, а культура отсутствует. Спорят, у кого папа богаче.
- Я заметила.
- Да. Малейший каприз – и ты уволена. Приходится быть максимально собранной и не давать никому лезть в душу. Когда видишь, что ребенок нормальный, то стараешься ему помочь, словом, хорошо относишься. Но вообще я ко всем нормально отношусь, непредвзято. Но тоже, знаешь ведь, всякое бывает. Я же человек, все-таки, хоть и училка,- она улыбнулась. – Тинэйджеры – сплошная проблема.
Некоторое время мы ели молча.
- Мэри Джейн, ну а почему ты общаешься с Катей, которая с тобой в группе на курсах? Я ведь у твоего класса вела уроки, когда ты еще не пришла, и знаю ее. Только никак не могу понять: почему ты общаешься именно с ней, ну, я не знаю, в группе есть и Наташа, да и Лена… Татьяна тоже. Почему Катя?
Мне стало смешно.
- Ксюх, ты голову-то не забивай всякой ерундой. Почему не Наташка и не Ленка? Не Таня? Зануды они, честное слово. О чем с ними можно говорить? О математике? Так я ее терпеть не могу. О книгах? Но у них на все эти, знаешь, готовые школьно-вызубренные ответы. Зануды. Я не зануда – даже при всей моей…м-м-м… склонности к задумчивости и, блин, одиночеству. А с Катюхой иногда поржать можно. И выпить – тсс, не шуми – только бутылочку пива, совсем ведь немного. Идем мы с ней как-то, и там вывеска: «Кафе «Пристань». Она спрашивает: «А че его так назвали – «Пристань»? К кому пристань? Не понимаю» Она как ребенок, объясняй ей все. Может заблудиться даже в центре, представляешь? Хотя всю жизнь в городе живет. Непосредственная. И все, все причины.
Потом мы шли с Ксюхой по набережной, дул еле заметный ветер. Сумерки постепенно опускались на город, зажигались редкие фонари.
- Ксень, а бойфренд у тебя был когда-нибудь? – поинтересовалась я.
- Ха! Были, конечно, в институте. Но ничего серьезного. Да и, знаешь, в клубы ходишь, там тоже бывает. Ночные клубы – это же вообще кузница семьи и брака. Предлагают руку и сердце.
- А ты что?
- Честно? Не хочу обременять себя. Пока не достигну того, чего хочу, не буду выходить замуж. А то так всю жизнь и придется картошку чистить и рубашки гладить. И любовь должна быть – настоящая, сводящая с ума. Пока такой не было. А у тебя было?
Я задумалась…
«Нет, сводящей с ума не было. Но была какая-то светлая, тоскливая… С нами во втором классе парень учился, наполовину русский. Данила. Папа у него чистокровный немец, а мама – русская. Мы когда познакомились, сразу же стали как-то холодно ненавидеть друг друга, даже подрались. Нас училка посадила потом за одну парту – уже после уроков, когда все ушли – и сказала, что пока не помиримся, домой не пойдем. И так мы сидели с ним минут тридцать, наверное, и я потом говорю: «Слушай, Данил, хватит уже, домой хочется». А он ответил: «Я не Данил. Я Данила. Мир?» Я говорю: «Мир». С тех пор мы с ним постоянно переглядывались, иногда перебрасывались парой слов. Он, знаешь, такой сильный был какой-то, всегда держался особняком, но пацаны его уважали. А потом они уехали в Германию: он, родители и трое его младших братьев… Вроде и не было ничего серьезного, а так грустно – около десяти лет прошло, а иногда все равно – как нахлынет…»
Было уже совсем темно, когда мы ехали домой в полутемной маршрутке и слушали Davida Ushera «Black, black heart».
- Поэтому ты любишь Tokio Hotel, – спросила Ксения,- потому что они немцы?
- И еще потому, что у барабанщика фамилия такая же, как у Данилы.
- Родственники?
- Да нет… просто совпадение.

Open your eyes to the life in this small town
How many times you've been leaving?
Oh yeah
And so it seems we keep coming back home
So open your eyes to the life in this small town
I always run straight to the flames
I've lost my face in a thousand ways
Oh yeah
Still you give a damn about my reputation
Take me as I am
You are my family
If you get lonely you know where you will find me

Взгляни получше на жизнь в этом маленьком городе:
Сколько раз ты покидал его?
О, да…
Но, кажется, мы продолжаем возвращаться назад.
Так приглядись же к жизни в этом маленьком городе.

Я всегда бегу туда, где огонь.
Я терял свое лицо тысячи раз.
О, да…
Тебя все еще заботит моя репутация?
Принимай меня таким, какой я есть.
Если тебя достанет одиночество, ты знаешь, где меня найти.

Rasmus, мой любимый, мой лучший Rasmus…
У, распустила сопли! К чему моя никчемная жизнь? К чему все это? Чтобы в один прекрасный, красивейший день весны или лета, когда будет невмоготу хотеться жить, отдать концы и уйти в небытие? Ха-ха-ха! Чтобы потерять все, что ты любишь и все, за что дерешься? Неразумно!.. Big girls don`t cry. Fergie сказала, что большие девочки не плачут.


Глава 14
Квартира с терпким ароматом диких ягод. Тихо. Слышен только гул вдалеке проезжающих по дороге машин. Очень чисто, нет пыли на столах и предметах. Как будто бы и нет здесь никого – как будто бы все умерло. Неожиданно раздается мелодичная трель дверного звонка.
Я несколько раз жму на кнопку.
- А, Мэри Джейн. Заходи. – Ксения открывает дверь, смущенно улыбаясь, и уходит на кухню.
По ее спине я понимаю, что с ней что-то произошло. Что-то ужасно не так во всех ее движениях. Что-то совсем не так. Я прикрываю за собой дверь, ставлю башмаки на деревянную полку. Иду на кухню и уже в коридоре сталкиваюсь с сильным запахом алкоголя, он чуть не сбивает меня с ног. Ксения сидит на стуле, положив локти на колени. Ее взгляд устремлен вниз – холодный, твердый, незнакомый взгляд. Но она поднимает голову, когда чувствует мое присутствие, и улыбается. – Как дела, Мари? – и взгляд снова обычен.
- Ксень… - говорю я, замечая на столе бутылку виски. – Ксень, зачем тебе это? – и смотрю на нее.
И вдруг она начинает плакать. Она – плакать! Это было для меня так неожиданно, что я сама чуть не залилась слезами. – Ксень, тебе нужно отдохнуть,- я беру ее за локоть. – Ксень, пойдем. - Она, словно ребенок, послушно идет за мной, а плечи у нее трясутся, и она плачет, никак не может успокоиться.
- Маша! - и глядит на меня так испуганно, потерянно. - Маша! Я боюсь! Мне… мне страшно,- шепчет она.
- Да-да,- говорю я,- ложись вот сюда,- я кладу подушку на диван. – Отдохни, а я рядом буду. – Ксюш, ты просто сорвалась, с каждым может такое быть. Сейчас отдохнешь и перестанешь бояться, вот увидишь!
- Алкоголь ведь не выход? – шепчет она.- Ведь не выход?..
- Конечно, не выход. Не будет его больше, Ксюш. – Поверь, все наладится.
- Правда, Маш?
- Ну конечно.
- Мэри Джейн, я хочу уехать… Уехать в Англию… Хочу как никто другой, я… не говорила тебе. Новой жизни, других людей… - ее глаза закрылись, а она все еще шептала что-то несвязное.
А я испугалась. Я так испугалась ее потерять! Я села за стол, и тяжелая голова упала на руки. Неужели она тоже – как я, хочет избавиться от…Неужели тоже хочет все разорвать, прекратить, изменить…Руку дрожали, а я ревела, всхлипывала, не могла успокоиться… Такое со мной было когда, когда Ванька… Я укрыла Ксюху покрывалом, пошла на кухню, вымыла стаканы, поставила сушиться. Вылила виски в раковину, смотрела как жидкость холодного коричневатого цвета льется из горлышка. Потом пошла на балкон, свернулась калачиком в плетеном кресле и забылась неспокойным сном.
Когда проснулась, была четверть шестого утра. Ксюха еще спала – я прошла на цыпочках через комнату, притворила дверь. В ванной умыла лицо холодной водой. Потом вскипятила воду в электрическом чайнике, помыла несколько апельсинов, которые были в холодильнике, положила их в глубокую тарелку. Еще вытащила кое-какие продукты, положила на стол. Заварила себе чай, сделала пару глотков и услышала шорох за закрытой дверью. Я открыла ее: Ксюхи нет на диване. Я иду. Она стоит на балконе у распахнутого окна.
- Ксюша! – кричу я.
- Тсс! – палец к губам, таинственная улыбка. – Мы молча стоим – она, скрестив руки, я – в нелепой испуганной позе.
- Я наблюдала, как оно всходило,- она кивнула на багряное солнце. – Первый раз в своей жизни.
- Ксюш. – Я подошла, остановилась позади. Коснулась плеча. – Иди в душ, тебе станет легче. Она поглядела на меня:
- Спасибо тебе, Маша. Спасибо. – И пошла в ванную комнату.
Я слушала шум воды. Ее не было около получаса, я навела порядок, открыла окна – в такой ранний час было прохладно.
Она вышла; расчесывая мокрые волосы, улыбалась. Мне показалось, ей было неловко после вчерашнего, она не знала, как вести себя, и еще она не знала, как поведу себя я.
- Мэри Джейн, я доставила тебе массу неудобств. Не нужно было тебе возиться со мной, правда…
- Ты что, действительно так думаешь, Ксень? – спросила я.
- Да, не стоило…
- Как ты можешь так говорить? Кто спас меня тогда, когда я была в таком же состоянии? Ты спасла мне жизнь, разве не догадываешься? Ты была права, в ту ночь я не добралась бы до дома.
- Такое было в первый раз… В последний.
- И все-таки, Ксюш, что с тобой?
Мы сидели за столом, она подвинула к себе кружку с чаем, помедлив, сделала глоток.
- Это просто слабость.
- А все-таки?
Натянутое молчание.
- Сделали визу. Я так хотела этого, но в первый раз я хотела отказаться от нее, порвать все документы, потому что ты – ты стала моим другом… Моим лучшим другом… Я улетаю.
Во мне будто бы что-то упало. Какая-то струна порвалась и все рухнуло вниз. Я думала, это шутка. Я не поняла, о чем она говорит. Все было прежним – кухня, освещенная лучами всходящего солнца, я занавески, вкус крепкого чая на губах… Но во мне что-то изменилось, умерло. Будто бы… Я смотрела на нее долгим, понимающим, ненавидящим, тоскующим, радостным взглядом, и не могла понять, что со мной происходит. Я была рада – никто лучше меня не мог понять ее желания уехать. Я была очень рада за нее, потому что мне вдруг показалось – на миг – что мечты могут исполняться, только если человек по-настоящему желает их исполнения, жаждет их… Я была счастлива: Ксюха наконец-то сможет найти себя там, в туманной неизвестной дали, но… Подавив густой, противный, щемящий комок слез, держась из последних сил, я, сглотнув и отведя глаза в сторону, пробормотала:
- Я знала, что это случится. Но слишком страшно снова терять. …И аромат умирающих яблок наполнит наши сердца… - словно во сне, произнесла я, глядя в одну точку. – А потом, чуть позже, у бабушки на даче крыльцо будет источать запах сырой древесины… поспеет черный виноград, и желтые листья укроют покрывалом уставшую землю… Ты найдешь себя, Ксенька. Я верю. – Я небрежно (даже, пожалуй, слишком небрежно) похлопала ее по плечу - я видела, что и в ее глазах стоят слезы, но пыталась сдержать свои, потому что знала: я плакать не должна. Но моя рука дрожала, когда сжимала ее плечо.
«Когда я умру, я стану ветром…»,- пел тихий голос певицы Максим.

Уже где-то за полночь. Тихо. Открытые окна балкона. Только закончился дождь, и небо – звездное, холодное, глубокое. Недостижимое…Мы с Ксенькой в плетеных креслах. Свежий воздух – прямо до костей. Мы здесь уже довольно долго. «Ты спишь?» - спрашивает она, потому что лица не видно в темноте. «Нет» - отзываюсь я. Кажется, что мы далеко друг от друга, как будто на разных континентах.
- Как думаешь, это – реально?
- Не знаю…
- И я не знаю.
И мы снова погружаемся в прерванное молчание. Она имела в виду реально ли то, о чем мы мечтаем. Сможем ли мы найти счастье там, в чужой стране.
- Да, это реально,- вдруг говорю я.
- Потому что мы так этого хотим? – продолжает она.
- Да, и еще потому что здесь – не сможем.
- Это так. – Еле слышно вздыхает она.
- Это так,- эхом повторяю я.

Глава 15
Самолет медленно катился по серому асфальту… Гул его моторов отдавался эхом в пустынном дворе маленького аэропорта. Самолет оторвался от земли и взмыл в небо, унося с собой моего лучшего друга, и горячие слезы хлынули из моих глаз. Последние часы до отлета, последний день, последняя пара недель – с человеком, который полностью понял меня и, возможно, единственный – не отверг. Самолет уносил ее в туманную даль загадочной страны, куда – я знала – он унесет и меня. Скоро. Уже так скоро. Только пять лет учебы в университете, престижном или не очень – это как удастся, это как будут цены. Пять лет жизни, может быть здесь, а может быть, в столице, если повезет. Может быть, с третьего курса появится работа, потом я подпишу долгосрочный контракт, буду работать, потом закончу этот чертов институт, а контракт будет продолжаться, может быть, я даже открою свое собственное дело, потом, возможно, я встречу человека, который захочет на мне жениться…
НЕТ! Никогда! Только пять лет я потрачу на то, чтобы вызубрить эти дрянные науки, только пять лет я разрешаю себе находиться здесь, в этой стране, откуда я родом, но этой земле никогда не будет принадлежать мое сердце. Пять лет. Целая вечность… Нет-нет-нет, нельзя думать об этом, иначе можно сойти с ума. Да, может быть, будет принадлежать мой прах – когда-нибудь, но сердце… Сердце будет принадлежать только тому, что связано с Англией – те затхлые дворики, где стоит мой старый дом, тот магазинчик, где пекли необыкновенные круассаны (это в девяностые-то годы), те закаты, в которых я растворялась, разговаривая с Ванькой. Хотя, может быть, я люблю все это просто так? Просто потому что там – моя жизнь? И просто потому что мне всегда будет хотеться вернуться именно сюда, именно за этими ощущениями? Может быть, это и называется – любить родину?
Я не знаю. Я ничего не знаю. Сейчас конец августа, а впереди меня ждет одиннадцатый класс с его передрягами, экзаменами, с новыми стычками и спорами. Хотя, может быть, все будет по-другому, ведь эти сумасшедшие, пролетевшие летние дни, когда я почувствовала, что жизнь не проходит мимо, что я тоже как-то участвую в ней, это удивительное, мимолетное знакомство так сильно изменили меня. Последнее лето, данное мне на обдумывание, кем я хочу стать. И почему-то у меня такое ощущение, что мы никогда не встретимся с Ксенией, ведь она тоже должна найти свой путь. Ведь это так сложно в чужой стране – найти друг друга. Но я навсегда запомню это лето и взгляд одного человека на этой земле, кто смог понять меня – Ксюхи. Я найду ее, во что бы то ни стало. Я стану самой собой и проживу жизнь не зря – там, где туман окутывает берега Темзы и дождь идет не прекращаясь. Англия, жди меня!!!!!!! А сила – вот в этих вот ладонях. – И я сжала тогда кулаки, а слезы текли у меня, и я никак не могла успокоиться, ибо поняла, что человек в этом мире беззащитен, если никто не способен понять его и принять – таким, каков он есть на самом деле.

…Я поднимаюсь в прозрачном лифте на последний этаж музыкально-книжного магазина. Иду по рядам, перебираю диски… Вдруг в зале начинает играть музыка… Бог мой, какой голос!... Я зачарованно слушаю и…знаю, кто это поет. «Stone sour», Through glass. Эта дорожка есть на том альбоме, который я уже приобрела.

…Тогда, еще несколько недель назад, в квартире с обоями терракотового цвета «My chemical romance» играли «Welcome to the black parade». Мы с Ксюхой сидели на полу и разбирали книги – она хотела избавиться от ненужных и сказала, что если я не против, могу забрать их себе. Я, разумеется, была не против, тем более что они все у нее по большей части были на английском.
Она трудилась не покладая рук, шуршала старыми бумагами, а я занималась поиском «ненужных» книг, то есть попросту мешала ей работать. Она тогда сказала мне закономерное «Брысь!», и я, прихватив с собой попавшиеся под руку книги, удобно устроилась на диване. В первой, самой толстой, не было совершенно ничего интересного, всего лишь старое пособие для учителей. Во второй оказался Шекспир, а остальные (тонкие и потрепанные) не представляли для меня ровно никакого интереса. И тогда мой взгляд упал на тонкую красную книжицу, которая была среди других разбросанных на полу. Я нагнулась, взяла ее. Это был блокнот, исписанный Ксенькиной рукой.
«Волшебным выпад был моей мулеты, но цель скользнула мимо и умчалась. В касательную обратив меня. И я стою, сконфуженный тореро. Не оглянуться, чтоб тебя увидеть. И молча ждать, когда холодным жестом меня к себе удача позовет…»
Это были стихи Че Гевары.
- Ксюш, что это? – поднимая на нее глаза, удивленно спросила я. – Никогда не читала этих стихов. Нигде.
- А, нашла, значит? А я ее сама ищу, небрежно сказала она, отвернувшись. – Я как раз хотела отдать ее тебе.
- Мне? Что, правда? – тихо, не веря своим ушам, проговорила я, прижимая блокнот к сердцу. – Правда, мне?
- Честное слово!
Это маленькая записная книжка теперь всегда со мной – вещь, некогда дорогая Ксюхе, стала теперь такой и для меня.
А еще она оставила мне свою гитару… Но сколько бы я ни дергала струны, они не напоминали мне ни ее голоса, ни ее характера. Нет, вещи не могут заменить человека. Да, отпечатки Ксюхиных пальцев еще есть на грифе и на деке, но ее самой здесь нет – она далеко, очень далеко. Ее личность настолько удивительна и неординарна, что ее образ не может существовать без нее самой – целиком и полностью…
…А еще ты подарила мне возможность не бояться меня саму, ты подарила мне музыку Green Day и Him, и всю, всю эту английскую культуру – это твое лицо, это твое сердце! И даже если мы никогда, никогда не увидимся, я всегда буду помнить тебя, даже если бы ты этого не хотела, Ксень! И эти слезы, которые текут сейчас из моих глаз, они – о вечной дружбе, об истинной дружбе двух людей, даже если одна из них старше другой на целых одиннадцать лет. Ты – мой друг, друг навсегда, даже если бы ты не хотела и этого. Прости меня…So, give me Novocain!
Лето подходило к своему логическому завершению. Был конец августа и были желтые листья. Природа завершала свой расцвет. И мне кажется, что у каждого человека бывает в жизни подобная встряска, как случилось со мной, не важно, в чем она будет заключаться, важно то, каким сам человек выйдет из нее. Мне было грустно, но это уже не было безысходной тоской, потому что я знала, что я – не одна. Я чувствовала, что теперь – я другой человек. Лучше или хуже? Не знаю – просто другой.
Мы шли с Бобом по садовой дорожке в одном из городских парков и слушали «Rette Mich» Tokio Hotel.
- Бобби, что же будет дальше – с нами? – спросила я, глядя на него.
- Мэри Джейн, я не знаю этого. Но я точно знаю, что все будет хорошо. Наша жизнь ведь зависит от нас самих, и уж мы-то постараемся сделать ее нескучной. Мари, мы должны проложить свой путь в непроходимых зарослях. Ты понимаешь, о чем я?
Я понимала. И, кажется, уже знала, кем я хочу стать. Я смотрела в голубое, глубокое, холодное небо и думала о том, что же произошло со мной, что изменилось. Я думала о Ваньке, о Ксюхе, Никите… Значит, друзья у меня все-таки есть?
Лондон… Как-то Зверобой сказал мне: «Не гонись за тем, кто не хочет тебя видеть». И сейчас, после всего, что со мной случилось, после того, как я встретила всех людей, которые дороги мне теперь, я думаю, что это правда и неправда одновременно. Действуй согласно своему сердцу, my Friend…
И где-то далеко-далеко, внизу, рядом со мной я услышала тихий голос Боба:
- I love you, Маша.
А я держала его за руку и чувствовала силу – всеобъемлющую, спасительную силу. Где-то в горах сейчас, должно быть, садоводы собирают последние травы и ягоды, а в садах опадают несобранные яблоки. Я чувствовала аромат рябины и черного перца на его пальцах и запах дикой, колючей кроваво-красной розы, которую он сорвал с цветочной клумбы, на своих.
- Как… Как тебя зовут, Боб? – с трудом оторвавшись от своих мыслей, прошептала я.
- Данил. Меня зовут Данил.